Вот три метода съемки. Можно было бы привести вам примеры этих мизансцен, но каждый из них потребует довольно много времени. Позволю себе привести лишь один пример из «Русского вопроса».

В «Русском вопросе» есть несколько случаев глубинных мизансцен в соединении с движением камеры. Например, кусок, когда Смит приходит домой от Макферсона. Ему отказано в печатании книги. В спальне – Мэг и Джесси. Сцена длинная, примерно 120 метров (рисует)

Камера берет фронтальный кадр и делает простой проезд от самого общего плана до окна. Проезд почти беспрерывный. По дороге стоят пуф, диван, которые убираются, столик и разные другие предметы. Начинается с плана входящего Смита, который садится на диван. К нему подбегает из глубины Мэг. Они образуют крупную группу спереди. В глубине мечется Джесси. Она то подходит очень близко к ним, то уходит в глубину, сразу открывая кадр. Камера подъезжает к ним. Смит встает, остается крупно Джесси, у которой спор с Мэг – крупный план. Камера проезжает мимо Мэг – общий план. В кадре Джесси, входит Смит. Камера едет за Джесси до крупного плана у окна.

Все движения осмысленны: если камера едет так – Джесси ходит, вот так – Мэг, так – Смит выходит из кадра и подходит вот сюда (рисует.)

Таким образом передвижения актеров либо встречные с камерой, либо уходящие от камеры; то выделяется совсем крупным планом актер, то вслед за тем актер поворачивается, выходит из кадра, и открывается на общем плане другой движущийся актер. Камера продолжает ехать – другой актер садится на диван. Благодаря этому простой проезд в 100 метров не оказался скучным, и вы не замечаете, что он длинный – внутри него 5–6 крупных планов, 5–6 средних, один общий начальный и один заключительный. Итак, эта сцена оказывается смонтированной внутри благодаря движениям актеров, хотя она и снята одним куском.

Так же сняты многие сцены в «Великом гражданине» Эрмлера, с менее острым пользованием передвижений актеров от аппарата и на аппарат; там смена крупностей достигается главным образом за счет движения камеры, в «Русском вопросе» – главным образом за счет острого движения актеров.

Теперь я хотел бы ответить на ваши вопросы, если они у вас возникли.

Тут мне прислали записку: «Прошлый раз вы говорили о монтажном мышлении Толстого. Если режиссер поставит задачу следовать за авторским видением Толстого, нельзя не обратить внимания на то, что самый короткий эпизод в фильме будет занимать очень много времени».

Дело в том, что я приводил пример не в качестве материала для экранизации, а в качестве образца монтажного мышления писателя. Толстой не был связан временем, – он был помещик, на службу не ходил, писал роман сколько угодно и считал, что и читатель его может читать сколько угодно. Я решительный противник экранизации «Войны и мира». Если я узнаю, что роман экранизируют, это станет для меня огромным горем, потому что это будет означать смерть романа. Он будет наверняка искажен. Это – моя любимая вещь. Мне придется сразу переключиться на какие-нибудь другие литературные примеры в лекциях.

Я приводил эти примеры не для того, чтобы вы примерялись, как это ставить, а чтоб вы примерялись, как видеть монтажно. Я предлагаю заниматься «Войной и миром» не в качестве материала для постановки, а только в качестве образчика точного видения каждого кадра.

С места. Я хотел спросить о последней вашей картине: что там, по-вашему, особенно хорошо получилось, что вам особенно дорого и есть ли что-нибудь, что не очень удовлетворяет вас? Ваше отношение к последней вашей работе?

Μ. И. Ромм. Я должен открыть вам глубокую сердечную тайну. Я обладаю следующим свойством, не очень удобным для режиссера: я ненавижу только что законченные свои картины, и мне чрезвычайно трудно по справедливости о них судить, настолько трудно, что я по мере возможности не смотрю их по крайней мере пять-шесть лет. Я ненавижу картину, потому что это утомительный труд, это все равно что жевать сапоги в течение пяти месяцев. Я отдаю должное этому сапогу, но он мне надоел. Сейчас «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году» я смотрю только потому, что надо их поправлять, а перед этим я не смотрел лет десять, и теперь я отчетливо заметил, что в них хорошо и что плохо. Поэтому на ваш вопрос я лет через шесть отвечу совершенно точно, а сейчас боюсь ошибиться. Я знаю, что кое-что там не вышло.

С места. Нас очень волнует эта картина, поэтому нам интересно ваше отношение.

Μ. И. Ромм. Для меня это очень трудно, вы не спрашивайте о моей картине.

С места. Не можете ли вы в двух словах сказать о связи между стилем, жанром и монтажным решением литературного произведения?

Μ. И. Ромм. Это очень сложный вопрос. Связь, конечно, существует Можно предположить, что очерки Овечкина нельзя снимать так, как «Ивана Грозного», но дело в том, что на этот вопрос невозможно ответить в течение двух минут, он требует специального размышления.

С места. Фильм «Иван Грозный» вызвал самые ожесточенные споры. Блестящая композиция кадра, монтаж, но там что-то героизировано. На меня эта картина произвела подавляющее впечатление. Эта пляска для меня – пляска палачей, которые танцуют танец смерти. Для меня это что-то, уходящее за грани гуманизма и поэтому за грани искусства. Кадр, композиция – все это понятно, но ради чего, если там нет человека, если там действующие звери? Этот героизированный Иван Грозный – это что-то потрясающее.

Μ. И. Ромм. Если вы были потрясены, значит, все-таки это явление искусства, потому что, за исключением того, что Малюта взмахнул саблей, там нет ни крови, ни жертв, и даже в такой вещи, как «Плата за страх», гораздо больше физических страданий, ужасов, которых совершенно нет в «Иване Грозном». Значит, вы были потрясены не зрелищем казней, текущей крови, а эмоциональным раскрытием темных сторон царства Ивана Грозного, которые Эйзенштейн живописал. Ведь не случайно то, что картина эта была в свое время осуждена решением ЦК. Следовательно, ваш протест не одинок. Не то, чтобы вас заставляли эту картину смотреть день и ночь и учили на ней гуманизму, а вы бы ожесточенно протестовали: за что вы калечите мою душу? Я показал эту картину как образец великолепного режиссерского монтажного мышления. Что касается ее идейной стороны, она необыкновенно сложна, и я не берусь перед вами раскрывать идейный замысел Эйзенштейна, хотя, вероятно, о нем догадываюсь и думаю, что многие из вас догадались. Но думаю, что какой бы ни был замысел Эйзенштейна, интересный, очень глубокий и своеобразный, картина эта действительно несет в себе очень