что стричь Ветлицкого нежелательно, иначе приостановится следственный процесс опознания, он бросился к дежурному, апеллируя к записи в деле.

– Ничего тут нет, – повертел бумагами дежурный, но Андрей продолжал настаивать, и тогда он разрешил ему дождаться прихода офицера.

Наконец появился какой-то лейтенант.

– Этот говорит, у него в деле указано, чтоб не стричь, а я ничего там не вижу. Да волосы ещё коротковаты, может, не стоит, если ему надо?..

Лейтенант взял папку и скрылся за дверью, вскоре он появился вновь, но уже построжавшим и молча махнул рукой, мол, катись куда полагается, то есть к парикмахеру.

После соблюдения целого ряда формальностей все пошли в баню, а дальше в «карантин». Ветлицкому он почему-то всегда представлялся в виде больничной палаты с койками и чистым постельным бельём на них, на деле же их ждала грязная камера с прокопчёнными стенами, вдоль которых всё те же «шконки» безо всяких матрасов, не говоря уже о постельном белье.

В «карантине» уже были ребята из ранее прибывшего этапа. Удивил Андрея старик в обтерханном полушубке и тяжёлых валенках.

– За какие грехи заехал, батя? – спросил Ветлицкий его.

– Бабку свою порешил, – ответил дедушка, не смущаясь, и Андрей подумал, что сидеть теперь пожилому мужчине долго.

Господи, невозможно без горечи в душе вспоминать его, а о молодых и вовсе сердце болит, недаром в Библии пишется: «Помните узников, как бы и вы с ними были в узах, страждущих, как и сами находитесь в теле…»

Конечно, картина «карантинки» безрадостна, но здесь было спокойней, чем в той «хорошей» камере, где за помощь оперативникам, те снабжали услужливых помощников чаем, куревом и даже телевизор давали. Про такие камеры всем известно и номера их простые смертные произносят с затаённым страхом в душе. Недаром, когда Ветлицкий однажды, поджидая своего адвоката, сидел в «боксике», на вопрос вновь зашедшего паренька:

– Ты из какой «хаты»? – назвал номер своей камеры, тот сразу с опаской от соседа отодвинулся, а когда вскоре туда втолкнули ещё одного мальчишку, то первый сказал второму шёпотом: – Этот из такой-то «хаты».

Неизвестно, за кого они приняли Андрея, но в камере могут меняться люди, а худая слава так и будет за ней тащиться.

Между тем народ «в карантине» стал понемногу осваиваться, кто-то встретил старых друзей, кто-то познакомился в пути следования… Напротив сидел, опустив голову, солдат в пятнистой форме.

– Из Тывы паренёк, ударил офицера и загремел на нары, – поделился с Ветлицким только что узнанным сосед, тот самый, с которым ехали из Красногорска и который хвастался, что сидел в «пресс-хате».

– Долго ещё нам торчать в этом хлеву? – спросил в свою очередь Ветлицкий.

– Если ты прикреплён к какой-нибудь камере, тогда могут выкликнуть, а так – сидеть до понедельника…

Конечно, Андрей был крепко привязан к «хате», в которой верховодил Игорь Комков, так что перспектива ожидания ему не светила, и действительно, часа через полтора открылась дверь:

– Всех, кого выкликну, с вещами к выходу, – провозгласил дежурный и стал зачитывать по бумажке фамилии. Набралось человек шесть – первая партия. Все вышли в коридор и построились лицом к стене.

– Пошли, и разговорчики, разговорчики у меня! – на всякий случай предупредил разводящий, хотя никто и не думал разговаривать.

На старом месте

Камера встретила Ветлицкого, как и положено, с молчаливым любопытством, но когда новенькие увидели, как он здоровается со своим земляком Толяном, Костей-наркоманом, и без особого энтузиазма с Пьяным, то поняли, что здесь концерта не будет, хотя можно было при случае посмотреть. Как-то ещё до «криминала» Ветлицкий с вечера задремал, а проснулся от того, что в «хату» заехал новенький – здоровенный мужик, про таких говорят – деревенщина.

– Га-га-га, здорово, дядя!

– Ты знаешь, куда попал? Здесь же сатанинская «хата», а мы его слуги!

– Не веришь, а зря. Когда я в церковь захожу – свечи гаснут! – затянул знакомую песню Ледогор. Надо сказать, что весь фарс, разыгранный когда-то в изоляторе временного содержания Игорем и Серёгой перед Андреем, навроде того, что Ком недолюбливает Ледогора, не оправдался. После тот имел возможность наблюдать, как Игорь, обращаясь к Ваське, проникновенно восклицал:

– Братка, Ледогор…

Теперь этот «братка» наводил жуть на новенького. Наутро смотреть на новичка было жалко, он сидел, поёживаясь, почти раздетый: всё, что можно было у него отнять, отняли, вернее, выпросили, потому что явный грабёж Ивановичем не поощрялся, и тот же Пьяный пожаловался после возвращения Ветлицкого:

– Помнишь Лезгина, того самого, что спал на твоей «шконке»? Он, гад, мне «спортивку» подарил, а потом, как только Иванович его перевёл в другую «хату», забрал.

– Прямо так и забрал? – удивился Андрей, не представляя, как можно забрать куртку, сидя в другой камере.

– Ну да, Иванович открыл «кормушку», руку протянул, мол, гони, Пьяный, «спортивку», и всё стало ясно – Лезгин скурвился, а ведь он сам мне её подарил.

Так и тот мужик, которого «закрыли» за какие-то махинации с казённым мясом, оказался очень «щедрым». Андрей после высказал ему потихоньку, что зря он раздал свои вещи, но мужик лишь вздыхал и надеялся на условное освобождение.

Бросив быстрый взгляд в угол, Андрей понял, что Игоря в камере нет, значит, он либо на ИВС, либо в дочерней «хате». В отсутствие Комкова роль «смотрящего» выполнял другой, разрисованный с ног до головы заключённый.

– Вовчик, – сказал он Андрею, протягивая руку, но по тому, как это было сказано, стало понятно, этот «прессовать» не будет.

– В «хате» нас трое осталось, из прежних, – ввёл меня в курс дела Костя-наркоман. – Прапора «нагнали», то есть освободили, многие ушли на зону, так что я, Пьяный и Толян…

– Ну, Андрюха, когда мы пойдём к тебе «в гости»? – посматривая на мою сумку, ласково произнёс «совёнок».

«Перебьёшься», – подумал Ветлицкий про себя, а вслух стал отнекиваться, утверждая, что ничего там особенного нет. И действительно, все вещи в «майдане» были прежними.

– Возьми станок. – И протянул Пьяному одноразовый «Вилкинсон».

– А ещё чего ты подаришь мне? – стал наглеть Пьяный.

– Больше ничего нет!

– Так уж и нет, вон у тебя что-то цветастое. Хороший матерьяльчик на трусья, – резюмировал давнишний обидчик.

– Это простыня, понял?

– Да мне-то. Я просто так говорю, Толян сейчас всем желающим выкройки трусов делает и себе уже парочку сшил… – пошёл на попятную вымогатель. – Знаешь, а у Вовчика статья про тебя есть, мы все читали.

То, что статью читали не все, Ветлицкий понял, когда в первый же удобный момент попросил новенького дать ему газету.

– У Лёнчика, – сказал «смотрящий».

Лёнчик, паренёк лет восемнадцати, был его земляком.