и второй страдалец — тоже ударенный и тоже валявшийся без сознания, только в подвале. Видимо, от холодка он очухался быстрее и сумел до коменданта добраться сам. Врач уже успел сложить свой арсенал, но вздохнул и повторил все процедуры: сотряс. И точно так же от удара сзади-справа.

Чекисты развели пострадавших в кабинет и приемную, а нас выставили вон. Ну, хозяин — барин, и мы отправились в столовую.

Но поесть нам не дали — на улице скрипнули тормоза, бодро прокричали команды, затопали сапоги, гостиницу окружили бойцы батальона ЧеКа и приступили к арестам.

Вот так я оказался в ЧеКа второй раз.

Обстановочка там покруче, чем в Царицыне — так ведь ЧеКа губернская, а не уездная, и военные в Курске власти имели меньше. Зато на каждой площадке, у ворот и у подъездов — по часовому при винтовке, по коридорам снуют туда-сюда страшно деловые сотрудники при портфелях, в кабинетах пишбарышни по клавишам стучат. Одеты все вразнобой, но по летнему времени относительно легко, хотя двух персонажей в кожаных куртках я засек. А вот посетители все как один — без малого в лохмотьях. Во всяком случае, одежда старая, поношенная, даже у явных белоручек, наверное, для социальной близости наряжались.

По лестнице сквозь клубившиеся из комендантской облака табачного дыма, пронесся ловкий малый, перепрыгивая через ступеньку и балансируя подносом с десятком стаканов слабенького чая. Не иначе из бывших трактирных половых или официантов.

Нас и еще десятка два постояльцев «Петербургской» упихали в камеру, откуда дергали на допросы по одному-два человека. Прикинул, что торчать тут долго, лечь поспать негде, и принялся барабанить в дверь.

Безрезультатно — не я один такой умный, караул давно привык. Часа через два, когда мы все перезнакомились и поделились друг с другом возмущением и раздражением, меня вызвали.

В приемной на диванчике жались два не то свидетеля, не то посетителя, в их глазах читалось опасение перемены статуса на арестантов или обвиняемых. У окна стрекотал «ундервуд», за которым спиной к нам сидела… Татьяна. Ее темно-русые волосы, Ее фигура, шейка и завиток над ней, аж сердце захолонуло, но она обернулась на стук двери, и наваждение пропало: глаза карие и губы тонкие.

Не она, и слава богу.

В комнате с наглухо занавешенными и заткнутыми так, что не проникало ни лучика света, окнами — большой стол и табурет перед ним. Со стола прямо в глаза била лампа. Ну как била — тут яркость от силы ватт сорок, это вам не ксенон и даже не стоваттники. Но интересно, где граждане чекисты таких фокусов успели набраться, похоже, кто из бывших консультировал.

Меня усадили так, что я видел только конвоиров слева-справа и сидящего за столом. Он изображал страшную занятость, перекладывал бумаги, читал их, ставил резолюции и не обращал на меня внимания. Ну да, знал я эти фокусы — после того скандала с нашим самиздатским журнальчиком «Мы — сами!» и обложкой «За Советы без коммунистов» нас дергали на «беседы» в тогда еще живой КГБ. Вот молоденькие лейтенанты, отрабатывашие разнарядку, и старались нагнать на нас страху, делая вид, что очень-очень заняты жутко серьезными и секретными делами. Да только в те годы страх перед всемогущей Конторой уже улетучивался, и мы позволяли себе всякие вольности — ну в самом деле, что нам могли сделать? Максимум выпереть из института, а тут коленкор совсем иной, тут и к стенке прислонить могут.

— Фамилия, имя, отчество?

Вопрос прервал мои воспоминания и прозвучал настолько неожиданно, что я чуть не вздрогнул. А хозяин кабинета все так же возился с бумагами.

— Махно Нестор Иванович. Прошу…

Сзади на плечо легла тяжелая рука:

— Молчать! Отвечать только на вопрос.

Еще несколько минут шуршания, скрипа стального пера и стука им же в донышко чернильницы:

— Настоящие фамилия, имя, отчество?

— Махно Нестор Иванович.

Вот ведь сукин сын — что первый раз, что второй даже не записал ответ! Ну да ладно, двум смертям не бывать, а одной не миновать, подождем. Табурет наверняка поставили нарочно, чтобы прислониться нельзя было. Может, к стене, да только ее в темноте за пределами конуса от лампы и не видно.

Вошел секретарь, принес еще стопку листов, забрал другую и удалился. Хозяин, не поднимая головы, задал тот же вопрос и получил тот же ответ. Так мы игрались, наверное, полчаса. Он сдался первым:

— Почему при вас документы на имя Константина Ивановича Андреева?

— Справьтесь у товарища Дзержинского, документы делали в техническом отделе ВЧК.

Снова пауза. Снова зашел секретарь, совершил ритуал обмена бумагами и вышел.

Из соседней комнаты раздались жуткий вопль, потом возня, потом глухой крик, словно рот заткнули.

Хозяин вскочил и вышел.

Звуки в соседнем кабинете затихли, время шло, а я все так и загорал под сорокаваттной лампочкой, терзаясь неизвестностью — не за себя боялся, за Максима. Я-то под солидным зонтиком, а он вообще без прикрытия. Сколько так просидел — не знаю, но хозяин кабинета вернулся с пучком телеграфной ленты, сел за стол, опустил лампу и быстро написал что-то на маленьком листке, который протянул мне:

— Вы свободны.

— Нас двое. Еще Максим Малаханов.

— Подождите в приемной, сейчас оформим.

Конвоиры вышли вслед за мной и тут же закурили:

— Ну ты везунчик! Еще немного и амба.

— С чего вдруг?

— Дак у товарища Калнынша с этим просто. Чуть что — сразу в ревтрибунал, а там в расход подписывают.

— А Максим, который со мной, где?

— Не знаем, его другой караул забирал.

Я дернулся обратно к двери, но меня придержали:

— Не суетись. Если Калнынш сказал, что сейчас оформят, значит, приведут.

— А если его уже того???

— Тоже не суетись, уже не поправишь.

Определенный резон в этой жутковатой философии был, и я плюхнулся на тот диванчик, с которого пропали два посетителя — неизвестно только, в каком направлении.

Максима едва не отправили в трибунал и выдернули в самый последний момент. Привели его злющего и помятого.

— Что случилось?

— Суки, питерского пролетария в контры записать решили! Ну я им дал! — он показал сбитые костяшки пальцев.

Ага, а они его отметелили в ответ.

— Цел? Ничего не сломали?

— Цел…

Снова хлопнула дверь кабинета, вышел Калнынш, протянул еще один пропуск и суховато извинился.

Хамить и обещать, что доложу Дзержинскому, не стал (но нажалуюсь обязательно — пусть знает, как на местах реализуются его идеи о