народов и культур, которые они считали явно наименее развитыми и, следовательно, предназначенными для исчезновения[1325].

Благодаря распространению этнографических трудов, таких как работы Смирнова, российская читающая публика познакомилась с представлением о том, что этнические группы в России могут (и по праву должны) со временем исчезнуть в результате русификации. Русификация рассматривалась как проявление силы русской культуры, так что исчезновение соседних меньшинств могло быть источником удовлетворения. Если что-то мешало процессу ассимиляции, это могло стать предметом острой полемики. Именно так произошло с образовательным проектом известного православного миссионера-мирянина Николая Ильинского, который основал огромную сеть школ для инородцев с использованием родных языков и родных учителей (а не русского языка и русских учителей), чтобы ученики глубже понимали православную религию и оставались в лоне церкви. Как правило, даже в тех случаях, когда интеграция в русскую церковь проходила наиболее успешно, это приводило к укреплению некоторых нерусских идентичностей, которые в противном случае могли бы поддаться русификации. На фоне общественного резонанса на собрании русских аристократов, обсуждавших школы в Казанской губернии в 1911 году, один дворянин с ностальгией вспоминал времена агрессивной русификации: «В прежние времена русский народ был сильно организован, благодаря чему мы стерли с лица земли множество чужеземных народов [инородцев]. Они слились с русскими, оставив в истории только свои имена»[1326]. Это заявление было геноцидальной фантазией не потому, что исчезновение народов и культур было побочным продуктом проекта асимиляции, за который выступал оратор, а потому, что оратор явно считал это исчезновение желаемой целью и поводом для русификации. Более того, сами слова, которые он использовал – стереть народы с лица Земли, – говорят о готовности видеть достижение этой цели через насилие, так что меньшинства могут быть фактически истреблены, а не ассимилированы. Смешение понятий «культурный» и «биологический геноцид» наводит на мысль, что для некоторых русских, враждебно настроенных по отношению к этническим меньшинствам, между ними не было существенной разницы: и то и другое избавляло общество от группы, воспринимаемой как недостойная или доставляющая беспокойство[1327].

Подобный образ мышления существовал и в коридорах власти императорской России. Известно, что Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода Русской православной церкви с 1880 по 1905 год, воспитатель детей, а затем советник царя Александра III и известный сторонник политики принудительной русификации (с помощью религии и других средств), на вопрос о будущем российских евреев ответил: «Одна треть вымрет, одна выселится, одна треть бесследно растворится в окружающем населении»[1328]. Это заявление говорит о том, что Победоносцев предвидел гибель евреев без сочувствия или беспокойства, а, возможно, даже с удовлетворением. Если бы это предсказание исходило от другого человека, оно могло бы прозвучать с горечью, но любой, кто знал репутацию Победоносцева, уловил бы этот подтекст. Его волновало только то, чтобы Россия избавилась от наболевшего «еврейского вопроса»; он полагал, что он исчезнет только тогда, когда это сделают сами евреи. Эмиграция, ассимиляция и вымирание, по мнению Победоносцева, почти не различались, поскольку все они способствовали бы достижению этой цели. И хотя мы можем назвать это геноцидной фантазией, позиция Победоносцева делала ее больше, чем просто фантазией. Будучи одним из главных советников царя, особенно в вопросах, касающихся этнических меньшинств, он успешно отстаивал множество законодательных ограничений прав этих народов на отправление религиозных обрядов, публичное использование языка, участие в гражданской жизни, реализацию своих амбиций, а также на то, чтобы сводить концы с концами. Евреи столкнулись с большим количеством ограничений (многие из самых известных возникли во время правления Победоносцева), включая ограничение проживания в пределах черты оседлости и в определенных местах внутри нее, а также многочисленные ограничения на владение собственностью, экономическую деятельность и возможности получения образования. Историки евреев в России согласятся с тем, что его политика в значительной степени способствовала упадку евреев и еврейской культуры в Российской империи: многие евреи эмигрировали, некоторые перешли в другую веру, чтобы избежать ограничений, некоторые погибли во время погромов, которым, возможно, потворствовали представители правительства, а многие обеднели в результате дискриминационной политики. Такой набор действий, по определению Лемкина, должен был бы представлять собой геноцид, и, как сообщается, Лемкин включил случай евреев в царской России в свои исследования по геноциду в истории России[1329].

Выводы

Цель этой главы – рассмотреть спектр мотивов, которые могут вдохновлять на геноцид или ему способствовать, особенно в многонациональных империях, таких как царская Россия. Геноцидальные импульсы и фантазии могут быть официальными или неофициальными; они могут основываться на современных или досовременных представлениях; они могут выражать экономические, военные, религиозные, политические или этнографические проблемы; они могут быть явно насильственными или, казалось бы, лишенными насилия; они могут быть осознанными, конкретными и хорошо сформулированными, или же расплывчатыми и даже подсознательными. Внимание к таким проявлениям может не помочь историкам быть более точными в определении и идентификации геноцида или в возложении вины за него; оно может даже работать против этих судебных функций, которые, как иногда ожидается, должны выполнять историки геноцида. Но это может сделать нас более рассудительными историками, уводя от слишком механистических концепций геноцида (тенденция крайних версий интенционалистской и структуралистской парадигм) к более тонким, сложным и реалистичным представлениям о причинно-следственных связях и действиях в человеческих делах.

Следует еще раз подчеркнуть, что геноцидальные импульсы и фантазии не равнозначны геноциду или даже геноцидному «намерению». Они также не являются фактически эквивалентными ни с моральной точки зрения, ни с точки зрения их потенциала вдохновить на геноцидные действия. Очевидно, что фигура разговорной речи (например, обращение к захватчикам по имени захваченного народа) – это не то же самое, что конкретное письменное предложение (как у Пестеля или Гагемейстера) по уничтожению населения; желание дворянского обывателя видеть вымирание национальных меньшинств России – это не то же самое, что заявление на эту тему одного из главных политических деятелей империи. Предложение или официальное заявление имеют больше шансов спровоцировать геноцид, если они понравятся тем, кто обладает полномочиями для его реализации, но и широко распространенное мнение обывателя вполне может сыграть значительную роль в мотивации геноцида (даже если историки, возможно, никогда не смогут оценить или подтвердить это).

Я привел здесь лишь несколько отрывочных примеров геноцидального мышления в императорской России. Действительно, некоторые из них принадлежат не особенно выдающимся личностям. Дело в том, что в разных сферах разными способами и по разным причинам многие русские желали, надеялись и предвидели уничтожение или исчезновение определенных субпопуляций в своей огромной империи. Но я категорически не утверждаю, как это мог бы сделать Дэниел Голдхаген, что подобные импульсы и фантазии были