– Зачем? – мягко поинтересовался Диль.

Краткий миг, заставивший её рухнуть в пучину ужаса и совершенной беспомощности, окончился так же резко, как и начался. Веселье и ненависть нахлынули так стремительно, что дыхание снова перехватило. Это была почти агония. Или эйфория.

– Я не-не понимаю, – выдохнула она, пытаясь унять дрожь в руках. – О-о-о чем вы.

Она ощутила, как жар расползается по щекам, как вскипает кровь в жилах.

– Почему именно они? – Он звучал так надменно, так знающе, что Солнцевой захотелось приложить его головой о стену.

О, она могла бы!

Елена перевела дыхание и медленно, но снисходительно проговорила:

– Я не-е-е знаю, о чем вы вообще го-говорите.

– О, неужели?

– Вы что-то перепутали, – заявила она.

– Не думаю.

Он выглядел раздражающе безразличным, и пальцы Лены сами собой начали вертеть иголку в кармане. Всего один укол, всего одно слово – и преподаватель перестанет быть таким смелым. Всего одно слово – и он…

«Заканчивай уже». – Слова Котова стояли перед глазами.

«Всего одно слово…» – цепенея, подумала она. Но стоило этой мысли окончательно оформиться в голове, как грудную клетку пронзила боль. Ощутимая, резкая. Будто остриё клинка ввинчивалось под рёбра.

И Диль, и проулок пошли красными пятнами перед глазами. Она зажмурилась на миг, пытаясь взять себя в руки. Но распирающее и острое чувство в груди никуда не исчезло.

– Вы… вы д-д-думаете, что это я? – спросила она, пытаясь отвлечься. – Убийца-психопат? Э-это же смешно.

Её замутило.

– Да, пожалуй, – послушно отозвался он. – Но ведь это правда.

Призрачная и такая желанная картина с бездыханным телом доцента, распластанным на земле, перестала стоять перед внутренним взором. И только тогда боль отступила.

Солнцева сморгнула мутную пелену. И снова увидела бесстрастное лицо Диля.

– Я М-м-мо-мормо? – Она рассмеялась, отрывисто и не искренне. – Вы с ума со-сошли?

Он снова обнажил зубы, тряхнув головой, отчего кручёная прядь, выбившаяся из гладкой причёски, упала на лоб. Ей захотелось полоснуть его по горлу клинком. Оставить лежать с кровавой «m» на лбу прямо посреди университетского двора.

Новый приступ боли едва её не ослепил.

– Почему вы продолжаете спорить? – спросил Диль с наигранным сожалением в голосе. – Какой в этом смысл?

– По-потому что вы ошибаетесь! – рявкнула она, инстинктивно прижимая ладонь к груди.

«Какого чёрта?!»

А доцент вздохнул притворно устало и мягко проговорил:

– Я никогда не ошибаюсь, Елена.

– И к-к-какие же у вас до-доказательства?

Она знала – их не было. Прямых. Их не могло быть. Всё это – лишь его догадки, которых, конечно, было достаточно, чтобы попытаться ей навредить. Вот только доцент не пытался. Пока.

Солнцева злобно уставилась на него, проморгавшись. Мерзкая жуткая кукла – не человек. Ненормально спокойный и с приклеенной улыбкой, которая не затрагивала тёмных глаз, блестящих, как эмалированные пуговицы. Он выглядел так, будто спрашивал о домашнем задании, а не обвинял в ритуальных убийствах.

– Это становится утомительным, – пожаловался Диль и вдруг сдвинулся с места.

Он направился к ней – мягким и крадущимся шагом. И Елена в секундном оцепенении просто наблюдала за его приближением. Пока он снова не заговорил:

– В вашем сопротивлении нет необходимости, – промурлыкал он на ходу. – Госпожа Солнцева.

И это стало последней каплей. Елена вогнала иглу в основание ладони, зажав ушко между указательным и средним пальцем. Мимолётный укол – болезненный и привычный – заставил содрогнуться всё тело. Лёгкое онемение волшбы поползло вверх по руке – от запястья и до ключицы. В ушах зазвенел призрачный бой колоколов, воздух, просачивающийся в носоглотку, стал жгучим, будто пары кислоты над пробиркой. Но ей было всё равно. Ярость и ужас затуманили голову, заставили притупиться все прочие чувства. Диль приближался – уже куда стремительнее. И улыбался. А глаза были совершенно стеклянными.

Елена машинально отступила на шаг и зажмурилась, воскрешая в памяти слова заговора. Они вертелись, готовые вот-вот сорваться, у неё на языке. Но стоило ей открыть рот… Тело пронзила боль.

– В чём дело? – Голос Диля прозвучал слишком близко. И вместе с тем так далеко. – Еле-ена-а.

Она успела краем глаза заметить, как Овсянка метнулась под ноги доцента. Смогла различить грязно-бежевое пятно, которым обернулась убогая кошка, подпрыгнув на месте – резко и ненормально высоко.

А потом Лену согнуло пополам. Мир перед глазами окрасился багрянцем. Она не могла дышать. Не могла ничего видеть, кроме сплошной кровавой бездны. Она не могла двигаться.

– Еле-е-ена? – насмешливо звал доцент.

А затем и слышать что-либо она тоже перестала. Вокруг не было ничего. И её самой тоже не было.

Только боль.

И боль.

И боль…

…Сверху растёт дом-дом,

Знаю я, кто в нём-нём!

Хор голосов, просачивающийся сквозь туман в голове, звучал знакомо и чуждо одновременно. Перед глазами стояла бордовая пелена, и потребовалось несколько мгновений, чтобы различить на ней золотистую вышивку криптского алфавита. «Живете-зело-земля-иже…»

– Сверху растёт дом-дом,

Знаю я, кто в нём-нём:

Будущий мой лик-лик,

Уши и язык-зык!

Она скосила глаза и увидела приоткрытое окно сквозь щель между полотнищами балдахина. С улицы сюда просачивался холодный воздух. А вместе с ним – хохот, переливчатая трель цевницы и песнопения:

– Сверху растёт дом-дом,

Знаю я, кто в нём-нём:

Елена!

Будущий мой лик-лик,

Уши и язык-зык!

Елена!

Там внизу явно всё ещё было много людей, особенно молодых. Парни и девушки из не самых благополучных районов, протянувшихся за Шестым кольцом, никак не хотели возвращаться домой. Они шумели и носились по центральным линиям, куда ни в какой день, кроме этого, просто так не смогли бы попасть. Но День П. есть День П. Время краткой вседозволенности.

У неё болела голова от повторяющихся напевов.

Елена!

Она уставилась в багряную бесконечность балдахина. Ей хотелось зажать уши – так громко звучала это праздничное «Сверху растёт дом-дом…». А спустя пару мгновений различила бледное пятно, расплывающееся прямо посередине. Оно сияло всё ярче и ярче, висящее прямо напротив неё. Пока глаза не начало жечь.

– Солнцева!

…Она моргнула и едва не ослепла от внезапно нахлынувшей пестроты вокруг. Белое, до рези в глазах, небо, цепляющееся за крыши корпусов. Серые стены, разноцветные мелкие надписи на бетонных блоках у фундамента. Сверкающие серебром сугробы и бурое грязное месиво на дорожках.

Она не сразу поняла, где очутилась. И почему. Оказалось, в спокойной тишине пустого двора пряталось столько звуков – шелест позёмки, далёкие сигналы машин, крик ворон и скрип голых ветвей на ветру. И