паром. Она стала пороть шелк и быстро перевязывать тело, а рукой все время держалась за него. Тело стало мало-помалу теплеть. Она накрыла его одеялом и периной. Среди ночи открыла, взглянула: в носу уже появилось дыхание. К утру тело совершенно ожило.

Больной заговорил как-то мутно-мутно, словно во сне. Он ощущал лишь боль в сердечных тайниках. Чэнь осмотрела место разреза. Там был след, как от чирья с медяк величиной.

Больной вскоре выздоровел.

Мертвый хэшан

Один даос, блуждая, как облако[378] на закате солнца, остановился на ночлег в храме, стоявшем в глуши. Видя, что келья хэшана заперта на замок, он разостлал свой камышовый молитвенный кружок, поджал ноги и уселся в коридоре.

Когда наступила ночная тишина, он услыхал шум распахиваемой двери и увидел, что к нему направляется какой-то хэшан. Все его тело было измазано кровью. Глазами он делал вид, что не замечает даоса. Даос тоже притворился не видящим его.

Хэшан прямо прошел в храм, взлез на престол Будды, обнял голову Будды и засмеялся. Побыл в таком положении некоторое время и тогда лишь ушел.

На рассвете даос посмотрел на келью: дверь ее была по-прежнему заперта. Это его удивило. Пошел в деревню и рассказал, что видел. Отправились толпой в храм, вскрыли замок, стали осматривать.

Оказалось, что хэшан убит и лежит мертвый на полу. В келье – его постель, сундуки, все перевернуто вверх дном. Ясно, что он стал жертвой грабителей.

Затем всем показалось, что мертвый дух смеялся неспроста. Пошли осматривать голову Будды. И там, на затылке, увидели еле заметную зарубку. Расковыряли – и внутри оказались спрятанными тридцать с чем-то ланов. На эти деньги и похоронили хэшана.

Историк этих странностей скажет по этому поводу следующее:

Есть пословица, что деньги слиты с жизнью. Не попусту, знаете, так сказано!

Подумайте: человек экономит, скряжничает, копит, запасает, чтоб отдать все неизвестно кому. И это глупо! А что сказать тогда про монаха, у которого нет даже этого неизвестного?

Он, видите ли, при жизни своей не решался воспользоваться деньгами, а по смерти любовался на них и смеялся… Вздоха не заслуживает такой раб денег!

Будда говорил: деньги с собой не унесешь, лишь дела твоей жизни пойдут за твоим телом.

Это он не о нашем ли хэшане?

Исцеление Ян Да-хуна

Господин Да-хун, он же Ян Лянь, в период своей еще незаметной жизни[379] был известным чуским[380] конфуцианским литератором. Считая себя недюжинным, он после экзаменов услыхал голос выкрикивающего кандидатов первой степени и с набитым ртом (он как раз в это время обедал) выбежал спросить, нет ли в списках Яна такого-то. Кричавший ответил, что такого нет. Ян невольно испустил крик отчаяния и себя, что называется, потерял. Пища из глотки прошла в грудь и там застряла больным комом. Ян давился, ком его стеснял и доставлял большие страдания. Окружающие старались убедить его сесть в повозку и ехать в «Учет оставшихся талантов»[381]. Подавившийся выразил тревожную думу об отсутствии денег. Тогда публика сложилась, дала ему десять ланов и проводила в путь.

Покойный, перемогая болезнь, отправился. Ночью вдруг он видит во сне, что какой-то человек обращается к нему и заявляет: «На вашем пути будет человек, который вашу болезнь вылечит, только нужно будет его усерднейше просить». Перед тем как уйти, этот человек подарил ему еще стихи, в которых, между прочим, встречалось такое двустишие:

У реки под плакучею ивой услышишь: Трижды за флейту возьмутся; И метнут пред тобою в воды реки – Ты ж не жалей, не вздыхай!

На следующий день в дороге он и впрямь увидел даоса, сидящего под ивой, и, увидев, сейчас же поклонился ему в ноги и обратился со своей просьбой.

– Сильно ты ошибся, – засмеялся даос в ответ, – куда мне исцелять болезни? Вот ты просишь раза три сыграть – это можно!

С этими словами он вынул флейту и стал на ней играть.

Покойный, видя, как все это сталкивается с его сном, все более и более усердно кланялся даосу и молил его. Наконец вытряхнул всю мошну до дна и преподнес монаху.

Тот взял деньги и швырнул их в воды реки. Покойный, помня, как нелегко эти деньги достались, разинув рот от изумления, выразил жалость к пропавшему.

– Ах, значит, вы еще не можете стать равнодушным! – сказал даос. – Серебро ваше на берегу. Пожалуйста, подберите сами!

Покойный пошел, увидел, что так и есть, и еще больше дался диву. Стал величать даоса блаженным духом. Даос вяло указал ему куда-то пальцем и сказал:

– Я не блаженный дух… А вон блаженный идет оттуда!

И обманно заставил покойного отвернуть голову в ту сторону, а сам сильно ударил его по затылку, сказав при этом:

– Эх ты, пошлота!

Покойный, получив удар, раскрыл губы и крикнул. А из горла чем-то вырвало, что упало на землю комком.

Нагнулся, раздавил. В красных нитях была еще засевшая там пища.

Болезнь словно пропала.

Обернулся взглянуть на даоса. А тот уже исчез.

Писавший эту странную историю скажет при этом так:

Покойный при жизни своей был, что называется, Рекой и Горой, а по смерти стал солнцем и звездами[382]. К чему бы ему, кажется, стремиться к долгой жизни?

Некоторые, пожалуй, выразят сожаление: он-де не сумел отрешиться от мирских чувств и не стал поэтому небесно-блаженным.

А я, знаете, так скажу. Пусть уж лучше на земле прибавится один мудрец и вообще достойный человек, чем появится на небе одним блаженным больше.

Тот, кто это понимает, не скажет, разумеется, что мои слова кривят.

Друг монахов студент Ли

Шанхэсец Ли пристрастился к даосизму. На расстоянии приблизительно версты от его деревни стоял ланьжо[383]. Он выстроил там себе, как говорится в таких случаях, «Жилище Ядра-духа»[384] полосы в три[385] и стал там сидеть в позе монаха с поджатыми под себя ногами.

Бродящие в поисках пропитания черные и желтые[386] заходили, бывало, переночевать, и Ли сейчас же начинал разговор, изливая душу, угощал и снабжал их без отказа.

Однажды в большой снег и резкий холод зашел какой-то старичок-хэшан с мешком за плечами и просил дать ему на ночь кровать. Слова монаха были какие-то изначально-чудесные. Переночевав, он уже отправился было в дальнейший путь, но Ли упрямо удерживал его, и тот остался еще на несколько дней.

Случайно студент отлучился по каким-то