8. «Виселица Божья на черепе растет» (уже явно три стопы хорея до цезуры и три стопы ямба после, – что задним числом бросает тень подобия и на анафору в четвертой строфе, см. 4 – выше).

Все эти пертурбации нашего восприятия просодии не имели бы особого значения, если бы в таком метрическом контексте звучание слова «на голове» не казалось нам добавляющим лишний слог и не ассоциировалось бы из‑за этого лишнего слога нашим ухом с барабанной дробью, которой казнь Иисуса, возможно, и не сопровождалась, но сопровождалась казнь многих других висельников, хорошо знакомых русскому читателю, – например, в случае с декабристами и с инсценировкой казни Достоевского. Лишний слог здесь создает эффект, отголосок которого мы услышим уже в самом содержании строки «всех окружающих от ужаса трясет», в восьмой строфе, которая перекликается с этими двумя, меняя их смысл, вернее смысл их звучания, задним числом:

8

Виселица Божья на черепе растет

Всех окружающих от ужаса трясет

Латинская пехота кислое копье

Да прославится имя Твое!

В этой строфе, во-первых, закреплен ряд ассоциаций: череп (Голгофа/гульголет) соединяет вместе «на земле» и «на голове». В контексте этой строфы уже и предыдущее «на голове растет» звучит по-другому: размер этих двух строк-анафор аналогичен полностью и отступает от шестистопного хорея. Теперь ясно слышно (см. схему выше), что и «виселица Духа / на голове растет», и «виселица Божья / на черепе растет» – это закономерность: трехстопный хорей до цезуры и трехстопный ямб – после. Эти размеры – ямб и хорей – зеркальны друг другу, и три стопы каждого создают как бы два вектора времени, зеркальное время. В этих строках, таким образом, колесо (галгал) истории начинает поворачиваться вспять, притом исподволь: сначала мы склонны списать «на голове» вместо ожидаемого (от шестистопного хорея) «на главе» на некоторое необязательное и отдаленное громыхание барабанного боя, сопровождающего казни в нашем, современном подсознании. Однако задним числом, когда появляется подтверждение новой закономерности, трехстопного хорея и симметричного трехстопного ямба в одной строке, выясняется, что виселица Божья растет на черепе – как стоит на голове, – то есть являя некоторую свою способность повернуть время зеркально, вспять503. Конструкция времени в метрике действует только на подсознание, но исподволь подрывает идею необратимости времени, – да и самой Казни.

Однако вернемся к множественности голосов. Она наслаивается и на голос собственно Пилата, когда он цитируется прямо. В продолжении четвертой строфы сказано:

А на ней арамейский монарх

Люди говорят: Пилат, Пилат!

Еже – отвечает – писах – писах.

Для кого Царь иудейский – арамейский монарх? Арамейский – определение языка, а не царства, если, конечно, это царство не Вавилон, что вряд ли. Так может сказать человек, равнодушный к носителям этого языка, арамейского, но среди иудеев, наследников уже вавилонского плена, а не свободных, – «как мы, римляне». То есть говорит это предположительно человек, которому наплевать на разницу между Царем иудейским и арамейским монархом, так же, как и на тонкости различий между «их» языками – арамейским или еврейским. Этот внешний голос вновь напоминает голос Пилата и перекликается с более ранним, в третьей строфе: «а посередине их здешний царь». Однако в третьей строфе такой голос перебивает своим голосом, возможно, жена Пилата или же голос его совести (ибо «и прокураторы любить умеют»), или воплощение в голосе жены этого его более человечного голоса: «и даже не знаешь, как его жаль». В четвертой же строфе голос Пилата перебивается голосом стороннего свидетеля событий, разговорным, – как будто кто-то в толпе объясняет кому-то другому события казни, которые тот другой пропустил: «Люди говорят: Пилат, Пилат! / Еже – отвечает – писах – писах». Этому поясняющему голосу принадлежат слова «люди говорят» и «отвечает».

Однако слова «еже писахъ – писахъ» принадлежат, как мы знаем из Евангелия, самому Пилату, и именно поэтому они здесь даны по-церковнославянски. Обычно функция церковнославянского языка вызывает ассоциации с литургическими цитатами, но в стихотворении Волохонского возникают изменения. Мы уже видели, как это произошло с церковнославянским словом «глаголь», которое в Евангелии к Распятию не применяется в силу несоответствия формы виселицы распятия – виселице-глаголи. В том случае слово по-церковнославянски употреблялось для остранения и усиления образа распятия – как позорной казни на виселице, – чтобы подчеркнуть бесконечную меру божественного кенозиса. В данном же случае функция церковнославянизма трансформируется на уровне не одного слова, а целой фразы, притом цитаты, притом из Писания и богослужения (например, службы Двенадцати Евангелий). Но в самом-то Евангелии Пилат говорит эти слова по-латыни, а оно написано по-гречески! Здесь Евангелие как текст отличается от его литургического восприятия русским ухом: в тексте слова Пилата чужды общему контексту, а в богослужении соответствуют ему стилистически и просто лингвистически (сказаны на том же языке). То есть церковнославянский Пилата в церковнославянском, на котором читается все Евангелие на службе, меньше чужд своему контексту и тем самым менее маркирован, чем и в собственно евангельском тексте, – по крайней мере, нашей реконструкции описываемых в Евангелии событий, – и чем у Волохонского. И в Евангелиях, и у Волохонского Пилат, имперский прокуратор-прокурор, говорит не на языке народа, выносит вердикт, внеположный народу, но обязательный: Quod scripsi, scripsi.

Скажу по-другому. В стихотворении Волохонского слова Пилата из‑за того, что они даны по-славянски, неожиданно становятся маркером имперского бюрократизма, юридической формулы прокуратора как прокурора-чиновника. Этот эффект возникает из‑за контраста с разговорным «отвечает»: некто из толпы, пересказывая знакомому, что тот пропустил, цитирует слова Пилата как юридическую формулу, то есть на языке, не характерном для себя и тем более указующем на бюрократические формулы. В контексте стихотворения цитата звучит, как вставка по-латыни – в контексте греческих евангелий: Quod scripsi, scripsi, то есть как бюрократизм и речевой маркер имперского бюрократа. У Волохонского также начинает звучать церковнославянская вставка «еже писахъ – писахъ».

Рассмотрим еще один голос, совсем неожиданный среди перечисленных. Он сам расслаивается на дополнительные двух- и трехголосые слова. Речь пойдет о двух последних строках восьмой строфы (две первые строки мы уже отчасти рассмотрели). Кто здесь говорит «латинская пехота, кислое копье», что такое «кислое копье» и каким образом благодаря этому всему прославится имя Его?

Начнем с копья: Волохонский, как всегда, точен и конкретен. Речь идет о копье, на котором перед смертью Иисусу подали губку с уксусом, когда Он попросил пить. Сравни, например, очень подробно у Иоанна:

19: 28. После