Но значительность романа была именно в том, что его неразрешимость и противоречия оставляли надежду.

В «Строгом юноше» все решено, противоречия отсутствуют, концепция перечеркнута и надежда утрачена.

Все начинается сначала. В новой главе книги, которую Олеша писал всю жизнь, снова обсуждается список чувств. Только теперь этот список предлагают положительные герои.

Шел год 1934-й, год убийства Кирова, начала массового уничтожения людей, создания Союза Писателей СССР. Для того чтобы убивать людей, создавать творческие союзы, нужно было воспитать сильных, здоровых, смелых, бодрых, выносливых и готовых на подвиг людей. Наступило время, когда социально-эстетические проблемы становятся лишь частью обширного комплекса готовности к труду и обороне («ГТО»).

Обширный комплекс ГТО развертывается в «Строгом юноше», написанном в 1934 году, не сразу. Начинается он с портрета идеального комсомольца, образцовой особи нового мира. Этот гражданин выглядит так: «Светлые глаза, светлые волосы, худощавое лицо, треугольный торс, мускулистая грудь, — вот тип современной мужской красоты»[258].

Такая красота связана с оружием, с войной. «Из-под кожаного козырька шлема пилота, как правило, смотрят на вас серые глаза… когда летчик снимает шлем, то перед вами блеснут светлые волосы… танкист тоже оказывается светлоглазым»[259].

(Это было написано через год после прихода к власти нацистов в Германии и через 17 лет после прихода коммунистов к власти в России.)

За комплексом физических качеств следует сентенции, которые должны популярно разъяснить некоторые психофизиологические идеи: «…если желания не исполняются, тогда человек делается несчастным. Нельзя подавлять желания. Подавленные желания вызывают горечь. Есть такая теория»[260].

После столь обстоятельной подготовки Олеша приступает к главному. Главное выглядит так:

«— Он составил третий комплекс ГТО…

— Какой же это комплекс?

— Моральный… Комплекс душевных качеств. Какие душевные качества должен выработать в себе комсомолец?.. Скромность. Это, во-первых. Чтобы не было грубости и развязности. Дальше: искренность. Чтобы говорить правду. Дальше: великодушие… Щедрость. Чтобы изжить чувство собственности… сентиментальность… чтобы не только марши любить, но и вальсы… жестокое отношение к эгоизму… целомудрие…

— Так ведь это буржуазные качества.

— Нет, это человеческие качества.

— Что это значит человеческие?..

— Буржуазия извратила эти понятия. Потому что была власть денег.

— А раз теперь власти денег нет, то все эти чувства получают свою чистоту»[261].

Как раз в это время происходил бурный расцвет исторического жанра в советской литературе: все чаще стали появляться произведения о любви к людям, гуманизме, доброте, человечности.

В списке, приведенном в «Зависти», преобладают плохие чувства, потому что этот список составлен представителем старого мира. В списке, приведенном в «Строгом юноше», преобладают хорошие чувства, потому что список составлен представителем нового мира.

«Моральный комплекс ГТО» перечисляет необходимый минимум достоинств человека бесклассового общества. Может быть, следовало бы что-либо добавить? Может быть, что-либо убрать? Может быть, может быть. Только это все совершенно безразлично, все это не имеет никакого отношения к делу, к героям, к произведению, потому что все эти достоинства не влияют на сюжет произведения и характеры героев. Они (достоинства) существуют сами по себе, а сюжет и характеры тоже сами по себе. Замечательные душевные качества (скромность, великодушие, искренность) повешены на человека, как плакаты на стену. Их можно снять, можно заменить другими. Можно вообще держать свернутыми в трубочку. Стена от этого не потерпит никакого ущерба и не претерпит никакого превращения.

Можно представить себе, что какой-нибудь отдельный писатель решит в связи с отсутствием подлинного знания жизни выразить художественными средствами образ героя, который должен быть образцом и воплощением лучших черт. Ну, что же, во все эпохи бывают такие одиночки, то изобретающие перпетуум-мобиле, то стремящиеся к раскрепощению женщины. Наконец, мировая литература тоже в отдельных случаях знает попытки представить в зрительных образах такого героя (назовем его условно «идеальным»). Действительно, подобные попытки мы наблюдаем в творчестве писателей-утопистов и сатириков. Так, в частности, этого вопроса касается Томас Мор на страницах своего романа «Утопия» и Джонатан Свифт в известном рассказе о лунатиках на страницах романа «Путешествие Лемюэля Гулливера в разные страны».

Я не против этого. Не возражаю. Идеальный герой. Человек будущего, добраться до которого в силу нашего собственного несовершенства не так-то просто, достаточно проблематичен, и именно в этой проблематичности содержится его допустимая убедительность: можно предположить, что еще не ясный во всех деталях процесс исторического развития создаст существо, непохожее на нас, простых и далеких от подлинно научно-фантастического идеала людей.

Но когда мне предлагают в качестве этого научного идеала товарища, с которым мы работаем в одном цеху на кондитерской фабрике «Большевичка», то я начинаю громко и безудержно хохотать и говорю, что это, увы, лишь неуместная иллюзия. — О нет, — говорю я, — тут уж вы мне, уважаемая коллега, не заправляйте. Это вы про какого Гришу? — Да про Фокина, отвечает. — Из обливного? — Ну да, из него самого. Да что ты раззявился, Гришку не знаешь? — Вот тут я начинаю решительно возражать. — Не нужно проходить школу агностицизма, — говорю я, — в вариациях от Юма до семантической философии (А. Кожибский, С. Чейз, С. Хаякава и др.), чтобы понять, с помощью сколь малого количества интеллектуального вещества тебя хотят обкрутить. Это наш-то Гришка? — спрашиваю я. — То есть вы хотите сказать, что не в результате длительного исторического процесса, в котором еще много неясного, возможно появление идеального героя, а уже сейчас имеется такое существо или пусть даже росток, который и есть представитель будущего? Так я вас понимаю? — И тут я начинаю повторно громко и безудержно хохотать, и говорю: — Это наш Гриша? Из обливного? Гришка Фокин?! Тот самый? О нет, мои товарищи по нашему трудному ремеслу, — говорю я, резко оборвав хохот. — Так дело не пойдет. Не в том суть, что Гришу мы знаем как облупленного, в чем, можно сказать, мать родила. (Прошу извинить, в академических институтах и творческих организациях это, вероятно, покажется неуместным вульгаризмом.) Не в том суть, повторяю, что мы все его знаем в том смысле, что он еще не вполне идеальный герой будущего, ничего, будет работать над собой, дозреет, и не в том дело, что мы-то знаем, все мы же искусствоведы, историки, писатели, социологи! мы же знаем, что это туфта и никакого образцово-показательного Гриши нет, а его выдвинул наш местком, профком, ширпотреб исполнять обязанности идеального героя по общественной линии (они-то все и затеяли. Qui bono! Им план по культмассовой работе выполнять), мы-то знаем своего Гришаньку из обливного, который позавчера Райку Цыкину на складе готовой продукции переинвентаризировал, хотя он и план перевыполняет (с помощью нормировщика), и ведет себя как человек будущего, и голубой галстук