равнодушия к свету, к жизни, хочет она того или нет. Эти — настоящие.

— Я забрала к себе Черчилля. Того черного кота, помнишь? — сказала она — бледная маленькая тень в сером пальто. — Он теперь, вроде как, сирота… Едешь к картинам?

Я кивнул.

— Хорошо, — говоря, Вита смотрела сквозь меня, словно меня и не было здесь. — Не подпускай к ним никого. Ни с кем больше не должно такого произойти.

— А что ты будешь делать? Уедешь из Волжанска?

— Нет, — она чуть улыбнулась — никаких эмоций, простое сокращение мышц вокруг рта. — Это мой город, он крепко держит. Буду здесь… но никаких больше «Пандор». Береги себя. Ты неплохой парень, Новиков, но я надеюсь больше никогда тебя не увидеть. Не обижайся.

Я не обиделся.

Я просто уехал. И сделаю все, чтобы меня не нашли. В принципе, я почему-то не сомневаюсь, что меня не найдут.

Я не пытаюсь взвесить степень вины каждого из нас. Достаточно и того, что я знаю степень собственной вины, и она очень велика. Но в любом случае мы далеко не положительные герои. Мы все виновны и знаем об этом. Знал и Андрей. Разумеется, я не сказал этого Вите, но иногда мне кажется, что он остался там не только для того, чтобы дать нам время, но и потому, что приговорил самого себя. Хотя, вполне вероятно, что я ошибаюсь. А Наташа… Можно говорить о тьме, которая пришла с ее невольной помощью, говорить о погибших, говорить обо всех тех, которые стали частью гигантской картины длиной в два столетия. Но ведь осталось же и светлое. Далеко отсюда живет человек, пусть и прикованный к инвалидному креслу, но счастливый — я это точно знаю, и Свиридов деловито перебирает бумаги в своем кабинете и добродушно покрикивает на молоденьких медсестер, и Вита бродит где-то с друзьями по городу рыбы, арбузов и ворон, и машины катят по одной из дворовых дорог безмятежно и всегда доезжают до нужного места. Это не компенсирует первое, но оно есть. И все равно…

Очарование власти. Я не помню, кто говорил об этом, но я знаю, что такое очарование заставляет нас лезть в боги. Так делала Надя. Так делал Литератор. Так делал Баскаков. Так делала Наташа. Но подобные самозванцы всегда обречены. Боги не любят, когда кто-то пытается занять их место. И наказывают щедро. А еще я знаю, что как боги мы обречены изначально, но как люди мы куда сильнее богов. Нужно только суметь быть человеком.

Но иногда я думаю совсем о другом. Я думаю о том, почему боги, так щедро карающие, не могут не менее щедро прощать. Мне хочется в это верить. И представляется мне тогда почему-то не суровый христианский триединый бог а, словно язычнику, беззаботные греческие олимпийцы, поднимающие за столом чаши с нектаром за собственное великодушие.

Мне хочется верить, что боги не держат на нас зла.

Мне хочется верить, что Наташе теперь спокойно. Она похоронена в родном городе — не возле моря, но до кладбища долетает морской ветер, весной смешанный с запахом сирени, а летом — с запахом альбиции. И мне хочется верить, что какое-то время там, в курортном поселке, она действительно была по-настоящему счастлива, так же, как и я.

Мне хочется верить, что все погибшие в «Князе Болконском», у которых я неоднократно просил прощения, меня услышали.

Мне хочется верить, что Андрей не погиб в то утро, а каким-то образом успел выбраться из дома и прячется из соображений безопасности. А потом он найдет Виту и они все-таки уедут из Волжанска — уедут очень далеко.

Мне хочется верить, что картины исчезнут сами собой, как исчезает поутру любой, даже самый кошмарный сон.

Мне хочется верить, что я никогда больше никого не убью.

Мне хочется верить, что того, что произошло, больше никогда не повторится.

Мне хочется верить, что такого дара, какой был у Наташи, не будет больше ни у кого, а если будет, хочу верить, что этот человек никогда не повторит ее дороги и не попытается стать богом.

Мне хочется верить, что все, рано или поздно, будет хорошо.

Мне хочется верить…

И иногда я верю.

А что?

Ведь все возможно.

Присядь — по нам соскучилась природа,

Пусть не простив идущей с ней войны.

Ей все равно, какого мы народа,

И наплевать, какие видим сны.

Слепые, хулиганистые дети,

В жестокости познавшие любовь.

Грааль твой мы допили лишь до трети

И спрятались в темницах городов.

Но все ж мы здесь… мы снова ловим ветер

В свое дыханье… Не прими за лесть —

Мы снова влюблены в твои рассветы —

Возьми обратно нас, какие есть.

Мы — слабаки и все же мы — титаны —

Самих себя давно мы превзошли.

Мы разучились ждать небесной манны,

Да и небес мы так и не нашли.

С рожденья и до смерти мы в погоне,

Как плющ, пролезем в щель любой стены, —

Как люди мы удержим мир в ладони,

И лишь как боги мы обречены..

Мария Барышева

Злобный рыцарь

НАЗНАЧЕНИЕ

— Костик! Кооостик! Кооооостик!

Голос был жалобно-капризным и раздражающим, словно чья-то тонкая, но цепкая ручонка, назойливо теребящая за плечо. Денисов, упоенно барабанивший пальцами по рулю в такт музыке своей любимой группы "Unheilig", скривился и переместил взгляд с вечерней дороги на золотоволосую, сияющую, укутанную плотным ароматом "Лаура Биаджотти" юную особу, восседавшую в соседнем кресле с той особой надменностью, которая свойственна законным супругам состоятельных людей.

— Ну, чего тебе еще?

— Может включишь что-нибудь нормальное?

— Моя машина — моя музыка! — Костя крутанул руль, подрезав задумчиво перестраивавшийся на поворот синий "авео", обошел притормаживавший микроавтобус и проскочил переход на начало запрещающего сигнала — не хватало еще ждать двадцать секунд, пока все эти калеки соизволят перебрести с одной стороны улицы на другую! — В своей машине слушай что хочешь!

— Но у меня нет своей машины, — озадаченно сказала особа.

— И не будет, пока нормально водить не научишься! Две тачки подряд в хлам разбить — это уметь надо! Мне неохота каждую неделю покупать новую машину!

— Тебе для меня денег жалко, что ли?!

— Мне нервов своих жалко! — огрызнулся Костя. — Собьешь кого-нибудь — мне же тебя отмазывать придется, сама ты хрен что сделаешь! Мне по уши