«Я не желаю разговаривать с Константином Николаевичем!»

– …Понимаешь, Катя, тут такое… Константин Петрович не одобряет… положение дел.

– Ну как раз о деле и речь. Стрим, конечно, делать нельзя, но что-нибудь в письменном виде… Диалог философов?

– Положение дел в твоей личной жизни. Если её можно так назвать.

– Она-то тут при чём?!

«Выскажись, Вася. Нельзя делать вид, будто ничего особенного не происходит».

– Э… ну, знаешь, получается, что при чём. В глазах… общественности. С Лёвой-то чем кончилось? Ты ему сейчас сказала? Открытым текстом?

– Нет. А зачем? – Она взяла Васю под руку и повела наверх. – Будет забавно.

С упавшим сердцем я представил, чем обернётся для всех такая забава.

– Ты знаешь, что он из-за этого пошёл на поклон к Беркутову? За помощью?

– На поклон? Ещё и к Беркутову? Великая жертва.

– Представь себе, да. И это значит, что он теперь не остановится, пока —

– …Не войдёт в историю. Мы живём не в истории, а в оперетке. Взять хоть этот мятеж не на Сенатской площади.

– Как ты можешь так говорить? Ведь кровь настоящая.

– Кровь всегда настоящая. И почти всегда это единственное, что настоящее. Ну, будете сотрудничать? Константин Николаевич не обиделся. Его каким-нибудь «мнением» о его способностях и уме обидеть очень трудно.

«Не об уме его речь!»

– Мы подумаем.

– Васнецов, не унывай так. Беги односложных мотивов жизни. Человек должен быть сложен. Единство воли в разнообразии тонких мыслей, тонких чувств и пламенных порывов – вот идеал!

– Это же моя жизнь, а не какое-то там Бородинское сражение!

«Пойдём-ка поговорим со Львом Александровичем».

Льву Александровичу было так тошно, что он без затей ответил на Васин вопрос «Ну что с тобой такое?».

– У меня на него ничего нет, – сказал он тускло – и застонал бы, если б умел таким образом выражать чувства. – Ничего совсем.

«Завязнет, устанет да отступится?»

«Нет, этот не отступится. Подкинь-ка ему Генриха. Поглядим, как оно сладится».

– …А ты не хочешь попробовать с Генрихом?

– Ну как в это всё помещается Генрих? Обсуждали уже.

– Мы это обсуждали, когда ещё не знали, что Вождь ненастоящий.

– Это пока что гипотеза.

– Петрова… ты её не помнишь? на Новый год к ней в «Искру» заходили… сделала для меня… компендиум?.. с разными версиями?

На бланке с логотипом «Искры» (название редакция позаимствовала у марксистской газеты, а лозунг – В борьбе обретёшь ты право своё – у эсеров) мелким аккуратным почерком Петрова записала всё, что сочла относящимися к делу слухами.

Хмурясь, Вражкин взял протянутую ему бумагу:

– «Искра?» Это ерунда, вывеска. «Л. С. говорит, что Генрих служил в ФСО». Что за глупости? Кто такой Л. С.?

– Неважно. Информатор. Петрова отказалась их раскрывать.

– …«Вождь сбежал из тюрьмы, может быть, это настоящий Навальный[7]». – Вражкин рассеянно провёл пальцем по логотипу. – В борьбе обретёшь ты право своё. Ещё и Фихте приплели. «Вождь – это крупный чиновник». Да, например, Правдолюбов.

«Вовсе это не Фихте, а саксонский юрист фон Иеринг».

– Лёва, ну а почему не Правдолюбов? Он тоже исчез.

– Васнецов, Вождь не мог исчезнуть. Для этого сперва нужно открыто быть. Для твоей Петровой это, конечно, слишком сложно.

– Знаю, она не очень норм…

– Они все не очень норм. Думают руководить с дивана восстанием масс. Так, это что? «Вождь – провокатор. Он должен скомпрометировать левую идею и настоящих лидеров». Фу.

– Чем ты недоволен? Ты ведь тоже так думаешь?

Вражкин вздохнул:

– Ты прав. С Генрихом поговорить надо. Возможно, ещё есть время.

«Время на что?»

«Спасти непричастных. Хотя бы вывести из-под удара».

«С какой стати этих идиотов спасать? Я вообще не пойму, он с ними или с нами?»

«Врагами он их не считает, это так. Но он хотел их использовать, а оказалось, что инструмент – бутафорский. Здесь и личное примешивается: желание помочь, чтобы они увидели, кому на самом деле следовало доверять».

«…Мы подкидывали ему Генриха не совсем из этих соображений».

«Поэтому должны первыми с ним поговорить».

Но чтобы поговорить с Генрихом, для начала его следовало найти.

В огромном, жившем привычной жизнью городе легчайшей рябью по воде прошло то, что подкосило или даже разрушило жизни нескольких десятков человек; мы бы ничего, кроме слухов, не знали сами, не окажись рядом с событиями. Но мы там оказались, и я мог вообразить, какой переполох царил в мирке наших знакомцев, как всё разбежалось и попряталось, как тряслись те, кто действительно что-то видел и, может быть даже, в чём-то участвовал, и те, кто вообще не появился в тот день рядом со Смольным, но когда-то что-то написал в своём бложике.

«Ну одного-то мы знаем, где найти, – сказал я. – Если он ещё там».

«…А менее энигматически?»

«Веня. Венина лавочка. Киров».

Веня продавал большой красный флаг двум старшеклассникам.

– Васюня! – сказал он встревоженно, увидев Васю, и стал выкарабкиваться из-за прилавка. – Ты как, цел?

Вася безропотно проглотил диковатое обращение:

– Ты это о чём?

– Тебя же приняли… Ты один? – Он заглянул Васе за спину. – Хорошо.

– Кто тебе сказал, что меня приняли?

Веня поморгал:

– Никто не говорил. Это всё в воздухе. Наши все разбежались, в СИЗО или в могиле.

Вася кивнул:

– А кто погиб?

Веня нахмурился.

– Кого лично знаю, не знаю таких, – честно и коряво признал он. – Но похороны-то были?

– Старушки и школота, сопутствующий ущерб. Они к вам никаким боком. А что вообще должно было произойти?

– Как «что»? Восстание. Вождь уже был готов.

– Что-то я его там не видел.

– Так ты там был! – с завистью сказал Веня. – У меня младший брат сломал ногу, я с ним полдня дрязгался. Приехал уже вечером, когда оцепление стояло.

– Сломал ногу? Летом?

– Прыгал на даче по заборам. – Ему было стыдно, что он не попал вместе со всеми под полицейские дубинки, но брат явно занимал главенствующее положение в его системе предпочтений. С тех пор он наслушался похвальбы и шуточек от очевидцев и самопровозглашённых участников и даже, как знать, задумался, так ли уж их лупили. – Это правда, что был настоящий штурм?

– Ну… не совсем.

– Мне, ты знаешь, рассказывали, но я не понял.

«Могу вообразить! Люди, полиставшие картинки в телефонах, объясняют авторам картинок, в каком месте те не увидели главного!»

«А мы, кстати, увидели?»

«Спроси про Генриха».

– А Генриха ты с тех пор видел?

– Не-ет. Генрих прячется.

«Ему велели держать язык за зубами. Делай вид, что и так всё знаешь».

«Очень бы помогло, намекни вы, что именно я могу знать».

– У меня для него сообщение. Знаешь, как передать?

Помявшись, Веня признал, что все сообщения для Генриха идут через Владислава Юрьевича, а Владислав Юрьевич, после и в результате событий, находится вне зоны доступа. Он был безупречен! Вступал в бой с превосходящими силами! Не растерялся, когда негодяи прикрылись детьми и старушками!

– Геройски себя показал, одним словом.

– Это он сам о себе рассказывает?

Веня огорчился.

– Зря ты так, – укоризненно сказал он. – Владик со своими проблемами, но он правильный парень и наш товарищ. Черты не перейдёт.

– Ну и что с ним теперь?