на торжественную мессу, которой открылась работа ассамблеи. Расположенное на левом берегу Сены напротив площади Дофина, это аббатство, построенное в позднем Средневековье, часто становилось ареной важных событий, включая последнее собрание Генеральных штатов в 1614 году – событие, приходившее на ум патриотически настроенным парижанам, когда они принимались размышлять о возможности их созыва в 1789 году. Делегаты совещались тайно, обсуждая предложения, проводя голосования и принимая резолюции почти так же, как это делали парламенты. Судьба парламентов и правда сильно повлияла на ход ассамблеи. Указы, которые уничтожили независимость судебной власти, были изданы в тот же день, когда состоялось ее первое заседание. Не то чтобы кто-то ожидал, что она примет чью-либо сторону в политическом кризисе. Несмотря на то что в состав ее делегатов, как полагалось, входили представители низших слоев духовенства, ассамблею контролировали самые богатые и привилегированные сановники Галликанской церкви, которые вряд ли поддержали бы брожения в народе. Арди в своем дневнике перечислил всех этих лиц с указанием их титулов, отметив в конце списка, что большинство прелатов возглавляли две или даже три епархии, наряду с другими должностями, накапливая состояния по мере продвижения в церковной иерархии. Епископ Валанса, например, получал 14 тысяч ливров в год со своей кафедры и еще 20 тысяч ливров от двух монастырей, которые полагались ему как их abbé commendataire (заочному настоятелю)[770].

Поскольку переговоры между ассамблеей и правительством проходили за закрытыми дверями, журналисты прилагали все усилия, чтобы получать новости по просачивающимся отрывочным сведениям. Председатель ассамблеи, архиепископ Нарбоннский, впервые выразил свои настроения в речи на приеме для делегатов, состоявшемся в Версале 12 мая. Однако, отмечал парижский корреспондент «Лейденской газеты», из его высказываний, к сожалению, было сложно составить ясную картину ситуации[771]. Одни усмотрели в них намеки на поддержку правительства, а другие не услышали ничего, кроме решимости защитить привилегии духовенства. Именно этот вопрос доминировал во время первого раунда переговоров 19 мая, когда представители правительства прибыли в аббатство Сен-Виктор и объявили о своих пожеланиях – получить от духовенства выплаты в размере 8 миллионов ливров в течение двух лет. Пока ассамблея рассматривала первый вариант ответа, посланцы правительства находились в отдельной комнате в соответствии с установленной процедурой. Ожидание затянулось, и через три часа они сдались и вернулись в Версаль. В итоге заседание продолжалось семь часов – очевидно, что-то пошло не так.

На следующий день взял слово епископ Блуа, призвавший коллег отказаться от привычных дискуссий. Сейчас, настаивал он, не время говорить о деньгах: «Все королевство взбудоражено… Под угрозой само государственное устройство Франции». Это выступление нашло поддержку других делегатов, заявивших о незаконности новоиспеченного Пленарного суда, о необходимости вернуть парламенты и созвать Генеральные штаты. После еще одной дискуссии ассамблея проголосовала за создание комитета, который подготовит ремонстрации на имя короля. Сообщения об этом заседании произвели сенсацию в Париже: по утверждению Арди, епископа Блуа чествовали как «д’Эпремениля от духовенства»[772]. Что бы на самом деле ни происходило за закрытыми дверями, ассамблея явно решила вмешаться в политический кризис.

Более четкое представление о позиции ассамблеи публика получила 15 июня, когда начали распространяться печатные версии ремонстраций. Арди приобрел экземпляр второго издания – брошюру объемом 28 страниц, которая открыто продавалась в Пале-Рояле за 15 су. По его утверждению, этот текст произвел сенсацию среди парижан, – справедливая оценка, поскольку это было одно из самых сильных заявлений, когда-либо звучавших от такого собрания прелатов (симпатии самого Арди были на стороне низшего духовенства)[773]. «Лейденская газета» перепечатала весь текст ремонстраций, который занял три выпуска. Несмотря на уважительный тон, в этом документе ясно давалось понять, что выплата добровольного взноса в казну зависит от готовности короны созвать Генеральные штаты, ведь только такие «национальные собрания», говорилось в ремонстрациях, имеют право утверждать налоги. Парламенты говорили от имени нации, и теперь, когда они были лишены слова, единственным органом, способным выразить «общественный протест», осталось собрание духовенства. Если ассамблея не справится с этой задачей, нация и потомки осудят ее как преступника[774].

15 июня ассамблея направила ремонстрации королю. Людовик ответил два дня спустя, призвав священнослужителей ограничиться религиозными вопросами. Этот призыв не помешал ассамблее провести еще несколько заседаний и принять решение о вынесении дополнительных ремонстраций. В то же время просочились слухи, что архиепископ Нарбоннский, которого больше всего заботили привилегии духовенства, тайно посоветовал королю отправить делегатов восвояси, и после того, как они договорились об itératives remontrances (повторных ремонстрациях), основное внимание ассамблеи сместилось с конституционных вопросов на защиту финансовых привилегий духовенства. Правительство ответило заверениями, что церковное имущество никогда не будет облагаться налогом, а корона согласится на скромное добровольное пожертвование. Переговоры продолжались почти три месяца. На заключительной аудиенции в Версале 27 июля архиепископ Нарбоннский представил королю отчет о работе ассамблеи, и делегаты, казалось, были удовлетворены принципиальным решением короля созвать Генеральные штаты. Перепалка между аббатством Сен-Виктор и Версалем стала напоминать препирательства парламента и короны: за ремонстрациями следовал королевский ответ, за повторными ремонстрациями – еще один ответ, а затем начались переговоры, которые привели к урегулированию конфликта с помощью компромисса.

Несмотря на возникший поначалу ажиотаж, Генеральная ассамблея была распущена на фоне безразличия, а то и враждебности публики, поскольку главным ее результатом стала успешная защита церковных привилегий и добровольное пожертвование в смехотворном размере 1,8 миллиона ливров, которое предполагалось выплатить в течение двух лет. Как заметил один нувеллист, весь этот шум и суета лишь выставляли духовенство в «одиозном» виде[775].

Глава 35. Провинции охвачены огнем

Одни считали, что погибло 200 человек, другие – 600, хотя в дальнейшем, когда спокойствие было восстановлено, утверждалось, что их было максимум двое или трое. Но вне зависимости от подсчетов все согласились, что катастрофа, случившаяся 7 июня в Гренобле, представляла собой нечто большее, чем бунт, – это было восстание. В то же время расхождения в описаниях этого события обнаружили пропасть, отделявшую происходящее в провинциях от того, как оно воспринималось в Париже[776].

Согласно различным сообщениям, дошедшим до парижских нувеллистов, критическую ситуацию спровоцировала попытка правительства навязать новую судебную систему провинциальным парламентам. После того как парламент Гренобля решительно выступил против эдиктов от 8 мая, правительство в ответ издало ордера на высылку магистратов без суда и следствия. Горожане, разъяренные угрозой для традиционной автономии провинции Дофине[777], ринулись к домам магистратов, требуя от них оставаться в городе и продолжать сопротивление. Войска под командованием герцога де Клермон-Тоннера, главнокомандующего в провинции Дофине (commandant en chef du Dauphiné), попытались разогнать толпу. Завязалась драка, затем раздались выстрелы. На всех городских колокольнях зазвонил набат, возвещавший о чрезвычайной ситуации. Крестьяне, услышавшие сигнал тревоги, сбежались из окрестных деревень, прихватив с собой все оружие, которое смогли найти. Другие крестьяне, которые прибыли в Гренобль продавать продукты на рынке, присоединились к бунтовщикам. Прорваться в арсенал им не удалось, но они дали бой войскам на улицах. Некоторые восставшие забирались на крыши и швыряли черепицу в солдат, оказавшихся в ловушке на узких улочках, – отсюда и появилось название «День черепиц» (Journée des Tuiles), под которым это восстание вошло в историю. Другие участники беспорядков ворвались в резиденцию главнокомандующего, где он, по некоторым сведениям, обедал со своей семьей. Его схватили с угрозами повесить на люстре, а затем заставили встать на колени и просить «прощения у народа», размахивая топором над его головой. По другим версиям, герцог бежал, оставив свой дом бунтовщикам на разграбление.

В конце