волосы, лицо и стекает холодными струями по телу. К счастью, вся одежда в сумке осталась сухой.

Второе: оказывается, что одежда в сумке осталась как раз не к счастью, потому что, воспользовавшись моей растерянностью, Полуянова хватает сумку и с отчаянным криком «теперь посмотрим, как ты выкрутишься, Ниса-крыса» вылетает за дверь.

Пару секунд стою на месте, ошалело моргая и приходя к осознанию неприятного факта: вся моя одежда и телефон только что покинули раздевалку вместе с Полуяновой, исчезнувшей в неизвестном направлении. У меня осталась только наполовину наполненная водой бутылка, от которой в сложившейся ситуации никакого толку.

«Посмотрим, как ты выкрутишься» — так она крикнула? Ох, как же плохо Ксенька меня знает. Выкручиваться — это не про меня. Я предпочитаю прямой путь, причём обычно это путь напролом и в один конец. Поэтому через пару секунд, громко хлопнув открывшейся дверью о стену, я вылетаю из раздевалки с яростным воплем:

— Полуянова, блин-малин!

Собираюсь нестись следом за ней и выбить из Ксеньки всю имеющуюся дурь, а заодно и свои вещи, но застываю. Как назло, именно сейчас коридор полон. Здесь теперь собрались ашки, вэшки, спортсмены с тренировки и даже Лис с Тимом, спорящие о чём-то у двери спортзала. В коридоре, блин-малин, все, кроме Полуяновой, которая мне нужна. И присутствующие тоже замирают с недоумёнными взглядами, уставившись на меня. Потому что на мне только белые хлопковые слипы и защитный спортивный нагрудник с пластиковыми чашками. И в общем-то, всё.

Я даже не знаю, кто опешил больше — все замерли одинаково неподвижно. Первым отмирает Шестаков. Он начинает смеяться. Нет, пожалуй, слово « смеяться» плохо описывает состояние, когда кто-то ржёт, как лошадь, сопровождаемая на живодёрню. Этот идиотский гогот запускает цепной реакцией шепотки, разговоры, смешки. Есть ли мне до них дело? Нет, мне до них дела нет совершенно.

Но ко мне, на ходу стягивая белую тенниску, уже направляется Лис, и шепотки прекращаются, а зрители, почуяв что-то интересное, замирают ещё раз, боясь пропустить новую сенсацию. Даже ржание Тима обрывается так резко, словно лошадь всё-таки благополучно до живодёрни добралась. Ко мне же как раз добирается Князев и молча, без лишних разговоров, надевает футболку на меня, не особо заботясь, попаду ли я руками в рукава. И только потом интересуется:

— Ниса, какого чёрта⁈

Только что я готова была рвать и метать, но от тенниски, доходящей почти до бёдер, знакомо пахнет летом.

— Мне нужно догнать Полуянову и отобрать мои вещи, — объясняю я слишком спокойно для той, кто десять секунд назад собиралась разобрать школу по кирпичику.

Лис тоже излучает такую невозмутимость, словно мы стоим на светском приёме в дорогих нарядах, а не полуголые посреди школьного коридора. На нём теперь только светло-голубые джинсы, а на мне только футболка, причём не моя.

— Тебе нужно вернуться в раздевалку, — доверительно сообщает он мне таким тоном, каким, наверное, в дурдоме принято с психами говорить.

Боюсь даже представить, что он обо мне думает. Злость отступила, и из-под неё, как одеяло из пододеяльника, уверенно пробивается смущение. Но его недостаточно, чтобы заставить меня сдаться.

— У Ксеньки моя сумка… — возмущённо начинаю я, но Князев осторожно оттесняет меня обратно в раздевалку и закрывает за нами дверь.

— Ксюша сейчас придёт, и сама всё тебе принесёт, Ниса, — Лис понимает, что убедить меня не так-то просто, и добавляет: — И извинится. Через пять минут. Только останься, пожалуйста, здесь, ладно?

Ксенька? Извинится? Ради такого я подожду. Тогда придётся отдать Князеву тенниску. Как он без неё Полуянову уговаривать будет? Но когда я начинаю стягивать футболку с себя, он торопливо опускает ткань обратно.

— Не надо, — Лис нервно сглатывает, и я начинаю подозревать, что план изначально состоял в том, что без футболки его аргументы в споре с Ксенькой будет более убедительным.

— Вернись потом, — прошу я, послушно усаживаясь на низкую скамейку. — После Полуяновой. За тенниской.

— Вернусь. — Он кивает, но, прежде чем уйти, несколько мгновений на меня смотрит, но взгляд этот слишком противоречивый.

Не пойму, злится Князев, раздражён или растерян? И с Тимом они о чём разговаривали? Что это ещё за оппозиция[2]? Всё ведь закончилось, разве нет? Война, шахматы, школа. Остались только Последний звонок, экзамены и выпускной. Но всё это — уже другая, новая ступень.

И хотя после боя с Тимом я теоретически должна ощущать себя победительницей, внутри паршиво. Как будто в игровом автомате долго старалась, усердствовала, ломая джойстик, тащила приз, а он, вывалившись из окошка выдачи, оказался ненужной ерундой. Выяснилось, что мне не нужна была победа, и окончание войны, и даже одежда мне сейчас не очень-то нужна. Нужен Лис.

Почему-то верилось, что после победы Князев должен прийти, как по волшебству и сказать, что я молодец, и что он верит мне, и что я нужна ему. А он пришёл и… дал футболку. Эти мысли погружают в такую меланхолию, что даже появление Ксеньки на пороге раздевалки через четыре минуты двадцать девять секунд не вызывает восторга. Даже стукнуть её сумкой по голове больше не хочется.

Полуянова тоже не в восторге, судя по всему. Поняв, что бить её я не стану, она со вздохом опускается на скамейку, но инстинкт самосохранения заставляет её поставить сумку с моими вещами между нами, на всякий случай.

— Извини, — произносит она, уставившись прямо перед собой, а, заметив, что я молчу, интересуется: — Что, ты совсем не удивлена?

А я ведь действительно не удивлена. И меланхолия моя от извинений никуда не делась. Оказывается, они тоже не нужны, потому и триумфа не приносят. Поэтому, не глядя на неё, отвечаю:

— Ты ведь извиняешься не потому, что искренне считаешь себя виноватой, а потому, что Князев так сказал. Он дал слово — он его сдержал. Чему удивляться?

— Он не просил извиняться. Мы просто поговорили. И я кое-что поняла, поэтому больше не хочу с тобой враждовать, Ниса. Так что — извини.

Хмыкаю. Искоса бросаю на Ксеньку взгляд, подмечая закушенную губу, пальцы, карябающие заусенец, и правую ногу, носком которой Полуянова вычерчивает на линолеуме непонятные фигурки. Неужели и правда искренне?

— И что ты поняла?

— Что на самом деле мне просто хотелось поставить тебя на место, доказать, что я лучше, что в чём-то превосхожу, победить. А уход твоего отца к моей маме просто был твоим слабым местом, и мне нравилось на него давить. Потому