не менее её достаточно, чтобы я с прыжка вмазала ему в голову. Снова. На этот раз удар получается ощутимым. Шестаков покачивается.

— Ямэ, — рявкает сэмпай команду остановиться, завершая поединок досрочно. Констатирует мою победу: — Вадза-ари авасэтэ иппон!

Настал мой черёд усмехаться. Третий бой будет решающим, но в очередной раз скользнув взглядом по разношёрстной толпе, я понимаю, почему Тим пропустил удар. Потому что рядом с Шумиловым знакомый рыжеволосый силуэт в белой футболке. Блин-малин. Спокойствие моментально исчезает, губы расплываются в глупой улыбке, а сердце выдаёт автоматную очередь.

Он всё-таки пришёл.

[1] Отагай ни рэй — поклон сопернику.

[2] Камаэтэ — команда занять боевое положение.

45. Хватит

23 мая, пятница

Pardon Me — Staind

Сейчас мы, кажется, в равных условиях, потому что эмоции не контролирую ни я, ни Тим. Ни Лис, застывший неподвижной статуей. Он и бледный как статуя, это даже с татами видно. Больше я стараюсь на него не смотреть, но в голове настойчиво крутятся слова Полуяновой о том, что Князев поймёт, какая я, и решит, что такая, как я — ненормальная — ему не нужна.

Присутствующие кричат что-то, но все слова слились в сплошной неразличимый гул, среди которого громом гремит новое «хаджиме». Заглушая Ксенькин голос в собственном сознании, я продолжаю умышленно задирать Тимура:

— Я-то думала, что ты просто ему завидуешь, — из груди вырывается злой смешок, который Тим обрывает новым ударом в живот. — А ты, оказывается, просто его боишься!

Бью круговым в голову, но промахиваюсь:

— Я не боюсь его! — выплёвывает Тим, а его удар локтем в корпус приходится вскользь. — Я его ненавижу!

Ударяю коленом по ногам. Сбившееся дыхание мешает. Отвлекают мысли. Мы бьёмся паршиво из-за водоворота чувств, охвативших нас обоих. Но пока сэмпай не остановил бой, сочтя, что правила нарушили оба, используем предоставленную возможность.

— Понимаю. Тоже иногда его ненавижу, — согласно киваю я и бью Тимура локтем в грудь. — Но люблю сильнее.

Блин-малин. Третий, кому я признаю́сь в любви к Князеву — снова не он, а Шестаков. Но Тим морщится так, словно для него это признание равносильно удару.

— Потому и проиграешь! — рычит он. — Потому что идиотка, потому что выбрала не того, потому что предпочла сменить цвет с чёрного на белый!

Тим злится, бьёт с ноги, взяв хороший размах, но я успеваю увернуться и контратаковать.

— Ты привык считать, что всё в этом мире чёрное и белое, — нанося удары, я задыхаюсь, но продолжаю: — Но ты не прав — серого гораздо больше. И самый хрупкий мир лучше любой войны. Хватит.

Теперь его злость физически ощутима — электризуется, вспыхивает оголёнными проводами. Я хотела достать Шестакова, и я его достала. Удары становятся сильнее, резче, беспорядочней. У него больше нет тактики и нет спокойствия — он просто хочет отправить меня в нокаут.

— Не тебе это решать! — рявкает он. — Не ты это начала!

И он прав. Не я десять лет назад начала эту войну, эту бесконечную шахматную партию, продлившуюся с первого класса по одиннадцатый.

— Не я, — выдыхаю я. — Но я закончу.

С разворота бью ногой, попадая Тиму в голову. Удар получается достаточно сильным для того, чтобы Шестаков покачнулся, с трудом устояв на ногах.

— Ямэ! — досрочно останавливает поединок сэмпай и добавляет, шагая к нам: — Иппон[1].

— Я могу драться! — возражает мой противник, но Андрей Владимирович качает головой: — Не можешь, Тимур. Хватит.

И если он так сказал — возражать бесполезно. Шестаков понуро опускает голову. Позволяет тренеру взять нас обоих за руки и поднять мою, в жесте, обозначающем победу. Вопят болельщики. Те, кто ставил на Тима — с досадой, а те, кто на меня — радостно. Я ликую внутри, но не выражаю чувств, соблюдая принципы карате. Глазами ищу Лиса — это ведь именно он — мой хил и моя броня. Это ведь всё благодаря ему и для него. Для того чтобы он понял. Но его нет. Князев исчезает так же внезапно, как и появился, оставив лишь вопрос: почему тот, кто так хорошо меня знает, не чувствует, как сильно я люблю его?

— Отагай ни рэй, — командует Андрей Владимирович, и мы с Тимом застываем, выжидая, кто поклонится первым, и, вынуждая сэмпая повторить: — Рэй!

Только после этого кланяемся и пожимаем руки. Смотрим неотрывно глаза в глаза, без улыбки. Но злости нет. Потому что это тоже было в последний раз. Это конец. Всё.

— На сегодня для вас тренировка окончена, — тоже серьёзно произносит сэмпай. — По домам. И чтобы больше без драк.

Киваю, легко дав обещание, а тренер сверлит пристальным взглядом Тима, дожидаясь, пока он кивнёт. Мне же ждать этого смысла нет, поэтому первой ухожу из спортзала в сторону раздевалки, а толпа расступается передо мной, как льды перед атомным ледоколом. На самом деле я так тороплюсь, потому что надеюсь застать Лиса в коридоре, но коридор пуст.

Оказавшись в раздевалке, первым делом скидываю с себя мокрые от пота доги, щитки, перчатки, и запихиваю в сумку, мысленно делая заметку всё это перестирать и просушить. Хватаю бутылку с водой и пью с жаждой, которой позавидовал бы путешественник по пескам Сахары. Даже не сразу обращаю внимание на то, что в раздевалке больше не одна.

Полуянова стоит на входе, уперев руки в бока, и смотрит на меня со злобой.

— Ну? — выжидательно интересуюсь я, вытирая мокрые губы тыльной стороной ладони.

А Ксенька, наконец, объявляет причину своего появления:

— То, что он пришёл, ничего не значит!

— Правда, что ли? — хмыкаю я. — А мне кажется, что значит. И после того как сюда заявилась ты, я прямо-таки в этом уверена.

Полуянова сжимает кулаки и досадливо сопит: неужели на полном серьёзе думает ввязаться в драку с той, кто только что победил самого Тимура Шестакова? Не собираясь дожидаться, пока Ксенька придумает новые претензии, снова открываю бутылку — пить до сих пор хочется неимоверно. Пусть Полуянова думает, что хочет, мне до её философии дела нет. Но именно в этот момент с разницей в несколько секунд происходят сразу два события.

Первое: Ксенька ни с того ни с сего ударяет по бутылке, заставив воду из неё расплескаться во все стороны, но в первую очередь всё-таки на меня. Она намочила