отговаривается, а в самом деле болен). Но в Воскресение у них все в Редакции заперто и денежных выдачь быть не может. Один из редакционных чиновников вышел ко мне и сказал, что Шульман (кассир) сам ко мне придет завтра (т.-е. сегодня) в гостинницу и принесет деньги. Я назначил час, — но вот назначенный час прошел и никого не было. Результат: Если сегодня не получил денег, то завтра, по поводу Воскресения, наверно не получу. — Теперь недоумеваю, что делать: ехать ли опять в Редакцию? Но мне как то стыдно приставать. Мелькает у меня мысль уехать без денег, написав Каткову письмо (если только нельзя увидеть его завтра лично) чтоб прислали деньги в Петербург, но и это хорошо ли? Потому что например, если я завтра в Воскресение выеду (сегодня то уж никак нельзя) без денег, а они между тем могли бы выдать в Понедельник, — то значит всего только дня не мог выждать. Совсем не знаю как быть и нахожусь в прескверном расположении духа.

Вчера получил от Рассохина 25 р., а «всей суммы отдать не могу». Заметил я некоторую даже грубость и фамильярность в его ответе. Я ему ничего не сказал.

Вчера был у Вари, а вечером в театре. Все гадко. Скучно мне здесь, наконец до нестерпимости. В добавок мокрый снег и сквернейшая погода. К тому же опять затянуло желудок, надо бы опять принять капсюлей, но и это неудобно.

Пишу на скоро. В Редакцию все таки загляну. До свидания милая моя. Только и думаю что о тебе и о детках. Люблю вас очень. Поцалуй милых ангелов. Думаешь ли ты обо мне? Каждую ночь ты мне снишься.

Обнимаю крепко.

Твой весь

Ф. Достоевский.

Все чиновники в Редакции Каткова ужасно обращаются свысока и небрежно со всеми. Я полагаю что и Шульман даже важничает, хочет показать свою силу. Начинает мне это надоедать. А что если Катков в самом деле очень расхворается? Может повлиять и на все дальнейшее.

Д.

Сохранился конверт этого письма:

«В С. — Петербург. На углу Ямской ул. и Кузнечного переулка, дом № 2 и 5-й, № квартиры 10 (Близь Владимирской церкви). Ее высокоблагородию Анне Григорьевне Достоевской».

1879 г.

131.

Старая Русса.

19 июня/79 8 часов вечера.

Здраствуй Аня, как ты доехала, напиши. Очень беспокоюсь за тебя, что в Новгороде тебя измочило и измучило. Я, как ты уехала, почувствовал себя не совсем здоровым, насморк сильнейший и неимоверный, туманность и боль головы. Лег спать и спал часа три. День был хороший, но как я встал тотчас пошел дождь-ливень, и так продолжалось с перерывами до 6 часов. Еще до дождя дети, как я встал, выпросились в парк, оделись и пошли, а тут вдруг и ливень. Я сидел в беспокойстве, но прибежала нянька и сказала что они не в саду, а у батюшки, зашли за Анфисой, но пошел дождь и остались, так что ни одной капли на них не капнуло. Сама матушка прислала няньку ко мне, чтоб меня успокоить. Затем пришли дети, переоделись и явились поповские дети, сидели чуть не до ночи, мне надоели, но я рад был за детей что им не скучно. Скверно то, что оба порядочно кашляют, но хуже Лиля, очень худо кашляла, часто и с заливчатым кашлем. Даю лекарство и по возможности не даю выходить на двор, Лиля слушается, а Федя мало, теперь впрочем дождя нет, ясно, но сыро и даже не очень тепло. Я их пустил посидеть за воротами.

Пришли газеты и одно письмо от Сазоновичь из Москвы. Ничего особенного, но присылает несколько автографов‹‹231››. Пишет тебе конечно. Ну до свидания, жду с нетерпением и беспокойством от тебя письма. Боюсь что ты промокнешь и простудишься. Твоя поездка сильно парализовала мою работу. Приезжай поскорее. Дай бог тебе всякого успеху. Обнимаю тебя и цалую, дети тоже. Привези капсюлей Dugot, (дегтярных) у меня ничего нет.

Твой

Ф. Достоевский.

Р. S. Боюсь соболезнований, боюсь визитов — Жакеляр, батюшки. Пожалуй Анна Ивановна придет.

Д.

Дети говорят о тебе и Федя спрашивает где ты теперь на Любани или нет; и почему так медленно.

На второй странице двумя детскими почерками написано:

Милая моя мамочка как ты здарова цалую тебя Люба.

Мамаа прежяй скорее Федя.

132.

Петербург 19 Июля/79

Четверг

Милый друг Аня, пишу тебе в 8 часов вечера, а сам падаю от усталости. Никогда я больше не страдал усталостью и бессилием как в эту минуту. Голова кружится, в глазах рябит. Пишу и не вижу что пишу. — Дорогой хотя и все почти спал, но ослабел как 5-ти летний ребенок, и что со мною будет до Берлина — не понимаю. Остановился в Знаменской Гостиннице. Сначала дали № отвратительный в котором я в первый же час простудился — окнами на север, тесно, мрачно. Перешел в другой № (250 к.) и теперь хорошо. Ахенбах и Колли деньги дали, но очень долго качали головами и ахали не знаю почему. Затем визировал паспорт в Больонском посольстве, затем был у Победоносцева, не застал дома, каждый день бывает, вчера был, а сегодня нет. Оставил карточку. Затем купил сак — несколько больше моего, 8 р. и я уверен, что содрали лишнее. В Гостинном же купил и носки 3 пары по рублю и 3 пары по 65 коп. (насилу нашел и не знаю еще хорошо-ли). Купил гребенку 80 коп. (мою оставил дома). Был на квартире. Квартиру напротив нашей наняли только сегодня и переехали жильцы. Сак старый отвез к Кранихфельдам, они были дома, у них все чисто, по жалуются на тараканов-пруссаков. Ужасно много. Чорных же в моем кабинете ни одного. Действительно может быть чорные к деньгам (прослышали Карамазовых), а перебрался Кранихфельд мигом и исчезли. К ним нанялась в кухарки Пелагея (Поля) — можешь представить. Я ее видел, стряпает, жалко смотреть. — Финикова, прикащик у Кузьмина, Филипп парикмахер, только что взглянув на меня все восклицали: «О боже как вы изменились, как вы похудели, что, вы были больны?» И это конечно не потому что я измучился ночью. Нет Аня, плохо мне, и если Ems не поможет то уж и не знаю что будет. В Старой Руссе я себя хуже почувствовал. Но в Петербурге, все здесь говорят, было еще сырее, еще дождливее.

Что вы все? Все об вас думал. Что мои