— Надеюсь, тебе удастся поставить его на место, — вздыхает Селезнёва, на которую Тим перестал обращать внимание с тех пор, как понял, что я не собираюсь его ревновать.

Ритка хлопает меня по плечу и выходит из раздевалки, а я бросаю в спортивную сумку скомканный лонгслив и бельё. Надеваю нагрудник, щитки, перчатки и доги. Завязываю пояс потуже, так удобнее. Выхожу и сразу же встречаюсь глазами с насмешливым взглядом Тима. Кажется, ему есть что сказать, но, прежде чем он успевает подойти, сэмпай зовёт нас обоих:

— Шестаков, Романова, на пару слов!

Мы переглядываемся с одинаковыми ухмылками и идём к Андрею Викторовичу за последней порцией нравоучений.

— Тот, кто отступит от правил, считается проигравшим, — резко бросает он, ещё до того, как мы оказываемся на расстоянии нескольких шагов. — Тот, кто теряет контроль над эмоциями — считается проигравшим. Тот, кто пытается нанести другому травмы — считается проигравшим.

Судя по тяжёлому, мрачному взгляду, сэмпаю происходящее совершенно не нравится, и он уступил нашему желанию лишь потому, что счёл поединок под контролем меньшим злом. Он продолжает:

— Победителя я определю исключительно по технике. И моё решение окончательное. Кто бы из вас ни проиграл — больше никаких реваншей и драк за пределами татами, всё ясно?

Мы с Тимом синхронно киваем, изображая образец послушания и, получив разрешение, так же синхронно разворачиваемся, чтобы уйти.

— Стоять, Романова! — рявкает сэмпай, а когда я оборачиваюсь, с хмурым видом протягивает ладонь: — Жвачку!

Блин-малин, я совсем про неё забыла. Приходится попросить у Андрея Владимировича край листа, на котором он отмечает спортсменов, и под его осуждающим взглядом выплюнуть туда жвачку.

— Теперь иди, — комментирует он, а все остальные уже выстроились на татами для разминки.

Всё время разогрева чувствую на себе взгляд Тимура, но старательно его не ловлю. Настраиваюсь на бой. Провожу уборку в собственной голове, прячу лишние эмоции, убираю в сторону. Оставляю лишь желание победить, стараясь не думать о причинах, по которым мне это нужно.

Во время разминки в зал то и дело заглядывают желающие поглазеть — ашки и вэшки, но под мрачным взглядом сэмпая их любопытные головы тут же исчезают в коридоре, а дверь спортзала снова закрывается. Но когда спортсмены расходятся по обеим сторонам, оставляя на татами только меня и Тима, а Андрей Владимирович подходит к нам, зрители бесшумно просачиваются в зал, прячась за спинами присутствующих.

Мы с Шестаковым надеваем шлемы. Не дожидаясь команды, одновременно скрещиваем руки на груди и разводим в стороны, делая сэмпаю поклон — сегодня он и рефери, и судья и секретарь и секундометрист в одном лице.

— Отагай ни рэй[1], — рявкает он, и мы с Тимуром, одновременно произнеся «ос», чинно кланяемся друг другу. — Камаэтэ[2].

По команде мы принимаем нужные стойки. Тим выносит вперёд правую ногу, сгибает в колене, а левую оставляет выпрямленной. Я оставляю ноги на ширине плеч слегка согнутыми и немного разворачиваю корпус. При этом мы не сводим глаз друг с друга, ощущая искрящее в воздухе напряжение. В зале повисает звенящая тишина, в которой голос сэмпая звучит оглушительно громко:

— Хаджиме!

Казалось бы, как только прозвучит сигнал к началу боя, мы набросимся друг на друга, но вместо этого мы движемся по кругу, пытаясь предугадать тактику противника. Это усиливает напряжение до крайности, и, в конце концов, Тим нападает первым — пытается подавить меня серией быстрых ударов, в которые вкладывает столько силы, что не будь защиты, я уже получила бы перелом.

Один из ударов всё равно вышибает из лёгких воздух, и я отскакиваю назад, стараясь не показать боли. Стараюсь впредь быть внимательней и следующую атаку Тима удаётся прервать на полпути, а потом уклониться, уйти с линии удара и контратаковать.

— Ты зря это затеяла, Ниса, — с ухмылкой заявляет Шестаков.

Вообще-то, во время поединков разговаривать нельзя, но в закрытых шлемах это практически незаметно. Разве что дыхание сбивает.

— Ещё посмотрим. — Я пытаюсь ударить ногой, но Тим вовремя отскакивает и обрушивается на меня с новой силой.

Два удара в корпус. Один по голени. Один в бок и ещё один — ногой по голове. Это вадза-ари — половина победы. К счастью, шлем делает удар почти не ощутимым, но так Тим вполне может выиграть по очкам. Шестаков пытается вытеснить меня с татами, но я всё время двигаюсь, отскакиваю, меняю положение, лишая его такой возможности. Это не та тактика, которой я планировала придерживаться, но так мне удаётся защищаться.

Первый поединок заканчивается победой Тима. Он ухмыляется, и произносит «я же говорил», но я старательно сохраняю бесстрастность. Спортсмены должны контролировать эмоции: не проявлять ни радости победы, ни горечи поражения. Но перестать рассеянно скользить по залу взглядом не получается. Всё ещё жду Лиса, хотя это неправильно и совершенно не нужно. Ищу Князева глазами в толпе, но его нет. Мысленно напеваю «луч солнца золотого», чтобы успокоить сердцебиение.

Я сумею. У меня есть ещё два поединка, чтобы переломить ситуацию. И когда звучит новое «хаджиме», первой наношу удары, пытаясь сразу задать бою нужный темп. Тим усмехается из-под шлема:

— Победа уже в моём кармане, Романова!

— В доги нет карманов. — Я наношу удар ногой с разворота, удачно попадая Шестакову по голове.

Теперь «вадза-ари» у меня. Но для победы удар придётся повторить, а Тим прищурился, собрался и точно больше не даст мне фору. И тогда я тоже нарушаю правила разговором:

— Я теперь знаю, с чего всё началось. — Одновременно с признанием резко бью Шестакова по голени, но тут же уклоняюсь от удара в голову. — Мне Шумилов рассказал.

— И что?

Тим хорохорится, но по глазам вижу — недоволен. Ещё бы: я ведь позарилась на его амплуа непобедимого хулигана. Я ведь знаю его слабости — один раз проиграв, он старается больше не встречаться с противником, такое не раз бывало на соревнованиях. И если раньше казалось, что Тим просто расчётливый и хитрый, то сейчас понимаю: это трусость в чистом виде. А ведь Князев, получается, победил его не один раз, а дважды. Продолжаю умышленно задирать Шестакова, не забывая уворачиваться от новых ударов:

— А то, что Лис тоже сейчас здесь, — усмехаюсь я.

Блефую. Откуда Тиму знать, что Князев, видите ли, « не мазохист». Но он оборачивается, отвлекается всего на секунду. Тем