путей желаю / Къ Фортунѣ по льду на конькахъ. / Пускай Язонъ съ Колхиды древней / Златое сбрилъ себѣ руно, / Крезъ завладѣлъ чужой деревней, / Марсъ откупъ взялъ, – мнѣ все равно: / Я не завидливъ на богатство / И царскихъ суммъ на святотатство» (493–494).

Превращение державинского расторопного Язона (под которым подразумевался Потемкин) в нарциссичного Овидия482, любующегося своим изгнанничеством, объясняется скептическим отношением Волохонского к реальному (и вполне очевидному) прототипу поэта в Томах: чугунной глотке последнего соответствует чугунный голос поэта Валериана Веронского483 из «Повести о Лане и Тарбагане» (1985–1989, 1998, 2007), чьи стихи вполне подтверждают осведомленность их автора в повседневной жизни парнасских сестер: «Подобны женам сладкого вертепа, / Безмолвны Музы. Сиплый зев Евтерпы / Струит сироп под веки Мельпомены: / Спит улей, еле ползают Камены» (II, С. 198). Культивируемая Веронским поза Поэта484в эпиграмме предстает образцом неумеренности (здесь стоит учитывать и двузначность слова Томы), а совмещение «овидианского» сюжета с историей похищения золотого руна мотивировано не столько упоминанием последней у Овидия (Trist. 3, 9), сколько прозвищем героя стихотворения, восходящим к одной из черт его облика485: «канонизированное» известным речением Ахматовой486, оно имело хождение и в кругу молодых литераторов, близких Волохонскому487.

Имя другого героя этих заметок, Михаила Кузмина, лишь однажды было упомянуто Волохонским в «Воспоминаниях о давно позабытом», в связи с переводом шекспировской «Бури», хотя бесспорно, что поэт ценил и его перевод Апулеевых «Метаморфоз», «сжатой» цитатой финальной фразы которого завершается шестая глава «Романа-покойничка» («Роман об осле»): «Теперь я хожу, ничем не осеняя своей плешивости, и радостно смотрю в лица встречных» (II, С. 61). (Ср.: «Снова обрив голову, я вступил в эту стариннейшую коллегию, основанную еще во времена Суллы, и хожу теперь, ничем не осеняя или не покрывая своей плешивости, радостно смотря в лица встречных»488.) Вместе с тем отдельные тексты Волохонского свидетельствуют, что и поэзия Кузмина пользовалась его вниманием.

Так, в «Искушении» (1975?), составляющем пару с «Павлином», ответная реплика лирического героя в диалоге с таинственным индийцем489 («– Э нет, – сказал им я – / Я не такой уж янки / Чтоб виться как змея / Из ягод персиянки / Не виться мне змеею / Из персей ягодиц», С. 165) восходит к двум строкам стихотворения Кузмина «Конец второго тома» (1922) : «На персях же персидского Персея / Змея свой хвост кусала кольцевидно»490. Подхватывая эту парономастическую игру (равно как и другую игру – с древним символом «вечного возвращения»), Волохонский создает своего рода карикатурный очерк индийской религии, иронизируя над сексуальными практиками тантризма и приводя весьма язвительный пример реинкарнации491.

В свою очередь, еще одна строчка из «Конца второго тома», «Элизиум, Элиза, Елисей», откликнется в третьей главе «Романа-покойничка», где Волохонский дополняет составленную Кузминым цепочку паронимов новыми звеньями: «Не ради юных уст / Лиловых цветом сизым / И воспитанья чувств / У Новой Элоизы / В мечтательный Элизиум тайги / Услышишь звон – куда глаза беги <…> Ее вдохновляли примеры тираноубийц, как то: Брута, Кассия… – Кого „ее“? Элоизу? – не по делу придрался Артемий Бенедиктович. – Не Элоизу, а Свободу Галльскую, – ответствовал Аполлон. – Ну да, Свободу Галльскую – Элоизу Елисеевну» (II, С. 30–31). Судя по всему, именно это стихотворение Кузмина, образец «сюрреализма с юмором»492, где «карнавальная травестия сакральной темы»493 сочетается с остроумной словесной игрой, особенно импонировало поэту.

Ольга Меерсон

ИКОНА РАСПЯТИЯ

БИБЛЕЙСКИЕ И ЛИТУРГИЧЕСКИЕ АЛЛЮЗИИ В СТИХОТВОРЕНИИ АНРИ ВОЛОХОНСКОГО494

Анри Волохонский

Мазь

Икона распятия

1

На лаковой плоскости цветной доски

Уголь свечи – пчелиный цвет

Мел рыбий клей да крашеный воск

Годится – молиться, а нет – так нет.

2

Виселица Божья на земле стоит

А над ней Дух Божий в небесах парит

Без всякого пафоса можно сказать:

О тщета тщетная, все тщета…

3

Троица глаголей на бугре стоит

Справа висит там праведный бандит

Слева – левый неправедный бандит

А посередине их здешний царь

Даже не знаешь как его жаль

4

Виселица Духа на голове стоит

А на ней арамейский монарх

Люди говорят: – Пилат, Пилат!

Еже, – отвечает, – писах – писах.

5

Анна говорит Кайафа говорит

Народ говорит и все говорят

Иудеи говорят христиане говорят

Говорят говорят говорят говорят

Мусульмане-басурмане и те говорят

– Сами с усами – везде говорят

Чем поганее сами тем и говорят

6

На глаголи Духа един Глагол

В небесах колеса скрипят: «галгал»

Синие ободья кругом глаза

Багряные ступицы как у паровоза

Где ни кинь всюду прах

                                тлен

                                склеп

                                червь

                                труп

                                и гроб

7

А на небе пляшет крылатый трон

Пониже Херувимы машут и орут:

– Свят

– Свят

– Свят Господь Саваоф!

Божий Глагол, да Божья же и глаголь

Кожа с кожею и с Духом – Дух:

Не умеют Ангелы считать до двух

8

Виселица Божья на черепе растет

Всех окружающих от ужаса трясет

Латинская пехота кислое копье

Да прославится имя Твое!

9

С обода Галгала моргает глаз

С глаголи на Голгофе Глагола глас

Всуе призывает имя Илии:

– Или, Или, лама савахтани?

Пить, – говорит, – хочу…

10

Это композиция знакомая давно

Материя зеленая – бревным бревно

В рыбье древо-дерево цветной доски

Лишь посмотрел и отошел с тоски

Настоящий разбор представляет собою опыт прочтения стихотворения, в буквальном смысле слова «опыт»: данное стихотворение я разбирала со студентами-американцами, для которых русский язык неродной, пытаясь описать способы этого стихотворения значить. Предварительно от студентов требовалось освоить азы русской грамматики, просодии и стилистики. А также в рамках курса, на котором мы читали это стихотворение, – уметь находить все возможные библейские аллюзии в поэзии, а по мере их способности и