вместе с трассами. Дистанцию держи такую, чтобы успеть довернуть, но не потерять. Я пошёл за целью — ты не идёшь в прицел вместе со мной. Ты смотришь, кто идёт за мной.

Хромов перестал свистеть. Нашёл у ног три щепки, положил две рядом, третью сверху и сбоку.

— Немец отсюда. Вы за ним. Я остаюсь шире и кричу.

— А если я не услышу?

— Дам очередь мимо вас. Увидите.

— Мимо меня не давай. Крикни второй раз.

Он улыбнулся впервые — быстро, одним углом рта. Потом снова посмотрел на щепки и переложил свою чуть дальше. Учился он не спором, а руками. Это мне подходило.

* * *

Подняли нас в полдень — прикрыть переправу, через которую на восток тянулись отходящие.

Ракета взвилась над КП — зелёная, шипящая, торопливая. Побежали. Я — к своей машине, Хромов — к своей, рядом, всё ещё насвистывая что-то на бегу. Механик уже провернул винт; мотор схватил, выплюнул сизый дым. Я перевалился в кабину, затянул ремни, дал газ. Хвост повело. Восьмёрка пошла по полю вразнобой, торопливо, поднимая пыль, — так теперь делалось всё: без строя, без спокойствия, впопыхах, потому что война не ждала, пока мы построимся красиво. Оторвались. Убрали шасси. Собрались в воздухе на ходу: два звена сомкнулись клином, а мы с Хромовым пристроились с краю, парой. Никто нам этого не приказывал. Никто и не запретил.

Взлетели восьмёркой. Внизу проплыла разбитая дорога, забитая повозками, машинами, людьми; переправа — узкий деревянный горб через речку, и на нём, и перед ним — сплошная неподвижная масса, лучшая на свете мишень.

Мы легли в круг над переправой — так, чтобы видеть всё и успеть ко всему. Внизу ползли на восток: повозки, серые согнутые спины, коровы, детские головы в кузовах, брошенный на обочине скарб. Ползли медленно, безнадёжно медленно — мост был один и узкий, а желающих на него тысячи. Кто-то снизу махал нам рукой; не понять было — звал или гнал. Мы кружили и ждали. Ждать пришлось недолго.

Их я увидел раньше, чем ведущий подал команду. Точки с юго-запада, выше нас, идущие со стороны солнца — оттуда, откуда и положено заходить тому, кто умеет. «Фридрихи». Четыре. Они не спешили. Они никогда не спешили — за ними была высота, скорость и право первого удара, и они это знали.

— Хромов. Держись. Идут сверху. Как скажу — расходимся: я вниз-влево, ты за мной, но шире. Не отрывайся и не жмись. Понял?

— Понял, — пришло в наушниках, тонко, сквозь треск. И, кажется, он опять свистнул.

Первый «фридрих» упал на звено.

Клин рассыпался — ровно так, как должен был, как я и боялся, что рассыплется. Ведущий рванул вверх, боковые — врозь, и крайний, третий, остался один в пустом небе, и немец взял его сразу, первой же очередью, спокойно и насмерть. Машина вспыхнула, свалилась на крыло и пошла вниз, разматывая чёрную нитку. Тройка отдала своего крайнего. Опять.

— Вниз-влево! Пошли!

Я свалил машину в вираж. Хромов — за мной, шире, как сказано. И тут же, сверху, косо, пришёл второй — на меня.

Я его прозевал. Хромов — нет.

— Сзади сверху! Уходи!

Я бросил машину вправо, вслепую, на одном чужом крике. Мимо — немец проскочил, не достав. А Хромов, вместо того чтобы отвалить, довернул и дал ему вслед короткую, злую очередь — не попал, но заставил отвернуть.

Вот что дала пара. В тройке сейчас я был бы тем крайним, тем третьим, один в пустом небе, и меня бы уже сняли. А у меня за спиной был Хромов, и его крик, и его очередь, и я был жив.

Мы завертелись вдвоём. Хромов держался за мой хвост, я краем глаза — за его; он кричал, я бросал машину, я кричал — он бросал. Дважды я вывел его из-под очереди. Дважды он вывел меня. Сбить мы никого не сбили — куда нам, на тупоносых, против их скорости и высоты, — но лёгкой добычи, какой они нас уже числили, мы им не отдали. И это была своя, маленькая, злая победа.

На третьем заходе Хромов ошибся. Немец показал ему брюхо, будто промахнулся и провалился ниже, — приманил. Петька потянулся следом. Дистанция между нами сразу выросла; его машина полезла в мой сектор, а хвост остался пустым.

— Не клюй! Ко мне!

Он не услышал или не поверил. Дал очередь по уходящему и выдал себя вспышками. Второй «фридрих» уже падал ему на спину из солнца.

Теперь кричал я. Хромов бросил машину только со второго оклика, поздно. Я довернул навстречу немцу, хотя прицела не было, и дал короткую поперёк его хода. Трассы легли далеко, но пройти сквозь них он не захотел: отвернул, потерял секунду. Этой секунды Петьке хватило вернуться ко мне.

— Ведомый, ты куда полез?

В наушниках было только его дыхание.

— Увидел цель.

— Твоей целью был мой хвост.

— Понял.

Свистеть он перестал. Пара не делала нас умнее и не спасала сама. Она только давала второму человеку возможность исправить первую глупость, пока та не стала последней.

Вокруг нас разваливался общий бой. Звенья, разорванные первой же атакой, дрались вразброд, поодиночке, и «фридрихи» снимали их по одному — методично, без спешки, как обмолачивают снопы. Мы с Хромовым держались низко, у самой воды, над переправой, куда сверху заходить было тесно и опасно, и оттуда огрызались. Один раз я поймал пикирующего под ракурсом, дал короткую — и он, дёрнувшись, отвалил, потянув из-под капота серую нитку дыма. Не сбил. Но от моста отвадил, и в тот заход по мосту не легло. Хромов ещё дважды кричал мне «сзади», и дважды я валился в сторону на его голос, не глядя, — и оба раза меня не достали. Мы работали как одна машина о двух головах: он — мои глаза сзади, я — его руки впереди.

Предыдущий пройти успел. Его очередь вспорола настил вдоль, перевернула повозку у перил; лошадь повисла в оглоблях, люди бросились к берегу и в воду. Мост не рухнул, но на нём всё встало. Мы защищали не доски — минуты, за которые кто-то успеет перейти. И эти минуты отвоёвывали по одному заходу.

Каждый сорванный заход освобождал мост ещё на минуту.

Сверху это было видно без счёта. После первого сорванного захода к восточному берегу протиснулась санитарная машина. После второго двое солдат столкнули с настила перевёрнутую повозку;