покрыто слоем пота, сердце бешено колотилось в груди. Кошмар присосался к моему сознанию, как пиявка, гнев моего отца все еще отдавался эхом, его хватка душила меня даже во сне. Мне потребовалась минута, чтобы перевести дыхание, оглядывая тускло освещенную комнату, пытаясь стряхнуть с себя этот дерьмовый шторм в голове.

Вот тогда-то я и увидел ее — Доктора, ту, что подлатала меня. Ее присутствие освещало комнату, как гребаный маяк, ее огнеподобные волосы ярким каскадом ниспадали на ее фарфоровую кожу. Изумрудные глаза уставились на меня, полные мягкой заботы и понимающей ерунды. Но когда она протянула руку, чтобы утешить меня, разочарование пронзило меня, мои инстинкты требовали дистанции.

Я отпрянул, черт возьми, мое тело напряглось до предела. Я не хотел, чтобы ко мне прикасались, не после всех этих шрамов — как видимых, так и скрытых под поверхностью. Боль и предательство заставили меня чертовски опасаться любого, кто поднимет на меня руку. Человеческие эмоции, эта мягкая жалость в глазах людей, от нее у меня по коже только побежали мурашки. Я рано понял, что прикосновения никогда не бывают безопасными. Кулаки моего отца были первым уроком, каждый удар учил меня, что близость означает контроль, означает боль.

Мягкие прикосновения моей матери ни хрена не изменили, они были лишь защитой от кулаков, как будто нежность была слишком хрупкой, чтобы противостоять насилию. Так что я воздвиг стены толщиной с броню, и теперь, каждый раз, когда кто-то пытался прорваться, все, что он делал, это зудел и горел, вызывая тревогу в каждом нерве.

— Успокойтесь, лейтенант, — сказала она, и ее голос пробился сквозь пелену моей паники. — Здесь вы в безопасности. Это был просто кошмарный сон.

— Я сам могу справиться со своими демонами, — пробормотал я резким и отстраненным голосом.

Она уставилась на меня, удерживая этот мягкий взгляд на секунду, прежде чем отступить, давая мне пространство, о котором я кричал. Укол вины попытался закрасться в меня, но я подавил его. Самосохранение было единственным, что сейчас имело значение.

— Я понимаю, — ответила она, и в ее голосе послышались нотки разочарования. — Просто знай, что мы здесь, чтобы помочь, будь то через физический контакт или нет.

У меня не было сил приукрашивать это дерьмо. Она вздрогнула от моей резкости, но я был здесь не для того, чтобы кому-то было комфортно.

Ее слова едва доходили до меня, мой взгляд уплывал в сторону, когда мой разум отступал в свою собственную проклятую крепость. Одиночество и изолированность стали моей чертовой зоной комфорта, защищая меня от боли и уязвимости, которые таились за ее стенами.

— Как долго я был без сознания? — Спросил я холодным и невыразительным голосом.

Док уставилась на меня, нахмурив брови. Она колебалась, как будто пыталась придумать, как сообщить мне об этом, не получив выговора.

— Примерно три дня, — ответила она, и ее голос звучал измученно.

Я глубоко вздохнул, пряча все, что осталось от уязвимости, пытающейся вырваться наружу. Стены вокруг меня становились толще, старый ритм отгораживания от мира возвращался.

— Насчет твоей команды... — начала она тяжелым голосом. — Ты был единственным выжившим, — сказала она вместо этого. — Сейчас тебя держат в медицинском лагере недалеко от Кандагара.

Я смотрел прямо сквозь нее. Ни дрожи, ни эмоций, просто камень. Я уже знал. Я видел, как мою команду разорвали на части, кровь и кишки были повсюду. Мне не нужно было, чтобы она рассказывала мне об этом дерьме. Я видел такое дерьмо, от которого обоссались бы самые крутые ублюдки.

И это меня не смутило. Не так, как должно было.

Я встретил пристальный взгляд доктора холодным, отстраненным взглядом, в моих глазах не было ни капли проклятого смятения, назревающего внутри меня. Я оцепенел, как труп, оторванный от окружающего мира.

— Я в курсе, — ответил я прямо, мой голос был лишен каких-либо эмоций. Глаза дока слегка расширились, на ее лице отразились беспокойство и недоверие.

Она протянула руку, но я инстинктивно отдернул ее, мое отвращение к прикосновениям снова всплыло на поверхность. Она сделала шаг назад, ее лицо побледнело. Вероятно, она ожидала какого-то эмоционального срыва, но все, что она получила, — это холодную, суровую правду. Внутри у меня было пусто. Оболочка человека, который слишком много видел и слишком мало чувствовал.

— Я понимаю твою потребность в самосохранении, — сказала она мягко, с оттенком грусти. — Но помни, это нормально — позволять себе горевать. Ты не должен сталкиваться с этим в одиночку.

Я усмехнулся ее словам, мой цинизм просачивался сквозь них.

— Горе их не вернет, — холодно парировал я.

Она пыталась разыграть из себя спасительницу, предлагая мне какое-то дерьмовое утешение, которого я не хотел. Я довел до совершенства искусство отгораживаться от людей. Она не собиралась этого менять.

— Очень хорошо, — сказала она, покорно принимая мою правду. — Тебе нужно сменить повязки. Скоро придет медсестра.

Я кивнул, едва шевельнувшись. Моя душа погрузилась глубоко в ту темную яму, где я ничего не чувствовал. Ни печали, ни покоя — только пустота.

— Кто привел меня сюда? — Спросил я пересохшим горлом и ровным голосом.

— Ваше подразделение спасло тебя от талибов, — твердо ответила она, стоя на краю моей кровати. — Если быть точным, те немногие, что остались на базе, привезли тебя сюда после того, как разбомбили убежище террориста.

Я медленно кивнул, фрагменты воспоминаний начали складываться воедино. Вспышки воспоминаний о том, как тебя насильно тащат в пропасть, запирают в комнате, где ты будешь хрипеть.

— Мне нужно, чтобы меня подбросили обратно на базу, — заявил я, на самом деле не прося, скорее требуя. — Немедленно.

— Нет, пока ты не поправишься, — сказала она, качая головой. — Ты не в том состоянии, чтобы путешествовать.

— Я могу справиться с болью, — проворчал я сквозь стиснутые зубы, — так что ты можешь избавить меня от лекции о выздоровлении.

— У тебя два ушиба ребер, огнестрельное ранение в живот, а также порезы, царапины и ушибы по всему телу, — выпалила она, не сбиваясь с ритма. — С моей стороны как твоего врача было бы опрометчиво и безответственно позволить уехать в таком состоянии.

Я хмыкнул, уже пресытившись.

— Я не помню, чтобы спрашивал