и почитать стихи. В конце литературного вечера я предложил собравшимся, еще не знавшим последней части «Тихого Дона», прочитать вслух любую из глав книги. Я выбрал одну из самых последних глав — смерть Аксиньи. Притихшие сидели в зале люди. И сам я чувствовал, что какой-то комок сжимает мне горло. Я читал, стоя на маленькой сцене: «Аксинья умерла на руках у Григория незадолго до рассвета. Сознание к ней так и не вернулось. Он молча поцеловал ее в холодные и соленые от крови губы, бережно опустил на траву, встал. Неведомая сила толкнула его в грудь, и он попятился, упал навзничь, но тотчас же испуганно вскочил на ноги. И еще раз упал, больно ударившись обнаженной головой о камень. Потом, не поднимаясь с колен, вынул из ножен шашку, начал рыть могилу. Земля была влажная и податливая. Он очень спешил, но удушье давило ему горло, и, чтобы легче было дышать, — он разорвал на себе рубашку. Предутренняя свежесть холодила его влажную от пота грудь, и ему стало не так трудно работать. Землю он выгребал руками и шапкой, не отдыхая ни минуты, но пока вырыл могилу глубиною в пояс — ушло много времени.

Хоронил он свою Аксинью при ярком утреннем свете. Уже в могиле он крестом сложил на груди ее мертвенно-побелевшие смуглые руки, головным платком прикрыл лицо, чтобы земля не засыпала ее полуоткрытые, неподвижно устремленные в небо и уже начавшие тускнеть глаза. Он попрощался с нею, твердо веря в то, что расстаются они ненадолго…

Ладонями старательно примял на могильном холмике влажную желтую глину и долго стоял на коленях возле могилы, склонив голову, тихо покачиваясь.

Теперь ему незачем было торопиться. Все было кончено».

Я не мог больше читать. У всех на глазах были слезы.

* * *

Никогда раньше не видел я рукописных страниц шолоховского романа, а сейчас вот держу их перед собой: черные, красные, синие, фиолетовые чернила, страницы, написанные карандашом, и страницы, отпечатанные на машинке. Все они с авторской правкой. Вот они, пожелтевшие, исписанные густо с двух сторон, некоторые — примятые и разорванные, кое-где с расплывшимися чернилами… И среди них — страница, на которой Шолохов писал гибель Аксиньи. Откуда же взялась эта страница? Разве нашлась рукопись «Тихого Дона»? И вся ли она нашлась? Ведь известно же, что во время войны пропал весь литературный архив Шолохова, находившийся в станице Вешенской.

Попробуем рассказать читателям, как все это было.

Осенью 1941 года Михаил Александрович, побывав на Западном фронте, приехал в станицу Вешенскую, чтобы вывезти свою семью за Волгу. Ящик с черновиками «Тихого Дона», с главами из второй книги «Поднятой целины», а также с уникальными заграничными изданиями «Тихого Дона» он оставил на попечение Вешенского райотдела НКВД. Помимо этого, в ящике находились письма и телеграммы Сталина, адресованные Шолохову, и диплом лауреата Сталинской премии, полученной Михаилом Александровичем за «Тихий Дон».

В июне 1942 года, при стремительном выходе немцев к станице Вешенской, районные организации вынуждены были поспешно отступить, весь шолоховский архив в числе других архивов оказался оставленным на одной из станичных улиц. Всю войну ничего не было известно о том, сохранились ли какие-либо документы из шолоховского архива, рукописи «Тихого Дона» и страницы второй книги «Поднятой целины».

После окончания войны, в ноябре 1945 года, Михаила Шолохова разыскал командир одной из танковых бригад, который на улице станицы летом 1942 года подобрал валявшиеся рукописи. Всю войну он бережно хранил их в своем танке. Этот командир бригады и вернул Михаилу Александровичу поздней осенью 1945 года его рукописи. К сожалению, то ли командир бригады не назвал своей фамилии, то ли фамилия его оказалась забытой, но до сих пор неизвестно имя этого человека. Надо надеяться, что он жив и даст о себе знать или это сделают его товарищи.

…И вот страницы рукописи «Тихого Дона» перед нами. Можно подолгу сидеть над каждой строкой, вчитываясь в каждое слово, как бы незримо наблюдая творческий процесс рождения «Тихого Дона». Я не литературовед и не текстолог, но не могу пройти мимо многих страниц шолоховской рукописи, ибо они показывают великую требовательность писателя к себе, к каждому своему слову.

Первая рукописная страница третьей главы восьмой части. Читаем: «В хуторе стали поговаривать о Кошевом и Дуняшке. Одна из баб, откровенно посмеиваясь, спросила у Дуняшки (Шолохов зачеркивает «откровенно посмеиваясь» и вписывает: «встретив Дуняшку на пристани, спросила с откровенной издевкой»):

«— Аль наняли Михаила в работники? Что-то он у вас с базу не выходит».

Шолохов зачеркивает «выходит» и вписывает «выводится».

Читаем дальше: «Ильинична на все уговоры дочери упорно твердила:

— И слухать не хочу, не отдам тебя за него, нету вам моего благословения!

И только когда Дуняшка заявила, что уйдет к Кошевому, и тут же стала связывать в узлы свои наряды, Ильинична изменила решение».

Рядом с рукописью — линованная страница машинописи с небольшой правкой Шолохова. Затем — вторая страница машинописи с тем же текстом. В ней диалог Ильиничны и Дуняшки уже более развернут:

«— Опамятуйся, куда ты собираешься? Что ж я одна с детишками буду делать? Пропадать нам?

— Как знаете, маманя, а я посмешищем в хуторе не хочу быть, — решительно заявила Дуняшка, продолжая выкидывать из сундука девичью свою справу.

Ильинична, с трудом передвигая ноги, прошла в передний угол.

— Ну, что ж, господь с тобой, дочушка, иди, — прошептала она, снимая икону. — Раз уж ты так надумала…»

И в этом месте Шолохов меняет местами фразы «раз уж ты надумала» и «господь с тобой, дочушка, иди».

Так работал писатель.

Страница за страницей… Вот карандашный набросок главы, посвященной Мишке Кошевому: «В Вешенской, на осмотре врачебной комиссии, доктор коротко сказал Мишке…» (Шолохов зачеркивает «на осмотре» и вписывает сверху «после осмотра на», что является более точным).

Читатель помнит прекрасное начало восьмой части «Тихого Дона»: «С юга двое суток дул теплый ветер. Сошел последний снег на полях. Отгремели пенистые вешние ручьи, отыграли степные лога и речки. На заре третьего дня ветер утих, и пали над степью густые туманы, засеребрились влагой кусты прошлогоднего ковыля, потонули в непроглядной белесой дымке курганы, буераки, станицы, шпили колоколен, устремленные ввысь вершины пирамидальных тополей. Стала над широкой донской степью голубая весна.

Туманным утром Аксинья впервые после выздоровления вышла на крыльцо и долго стояла, опьяненная бражной сладостью свежего весеннего воздуха. Преодолевая тошноту и головокружение, она дошла до колодезя в саду, поставила ведро, присела на колодезный сруб.

Иным, чудесно обновленным и обольстительным, предстал перед нею мир. Блестящими глазами она взволнованно смотрела вокруг, по-детски перебирая складки