дровами. Молча огибает меня, кидает на стол несколько тушек неизвестных птиц и втыкает в столешницу здоровенный нож. Дёргает ветошью, что висит возле дальней стены и открывает каменную печь. Возле неё скидывает связку с дровами и с чистой совестью возвращается во вторую комнату.

— Вы опять спать? — недоумеваю я, семеня за ним.

— Одежду просила — достал. Еды хотела — принёс. Где-то в вещах поищи огниво. Займись обедом и меня не беспокой! — рявкает неандерталец и устраивается на своём лежбище.

— Ты точно медведь, — бурчу себе под нос и возвращаюсь на кухню. Буду её так звать.

Обхожу квадратный стол по кругу, не зная, как подступиться к этой птице. Но голод не тётка, поэтому скидываю шубейку, встряхиваю плечами и достаю кремень с камушком.

Собираю сено по всей комнате и со своих вещей, закидываю всё это дело в печь и очень долго высекаю огонь. Матерюсь, проклинаю косолапого, того наглеца голубоглазого и Нинку заодно. За то, что уговорила участвовать в этом дурацком конкурсе.

С сороковой попытки всё же получается разжечь чёртово сено. Оно ярко вспыхивает и чуть не затухает, пока я мешкаю с дровами. Но кое-как всё же умудряюсь поддержать огонь. Следующий пункт — поиск нужной утвари, что висит над этой печью. А вот к разделке дичи подхожу основательно. Мне ещё никогда не приходилось потрошить только убиенных животных. Я девушка из двадцать первого века, привыкла получать курицу упакованную, разделанную в супермаркетах.

Заляпав всю себя и кухоньку перьями, пухом и кровью, пихаю добычу на лопату и сую прямо в огонь. Ни тебе специй, ни тебе масла. Даже картошечки нет, чтобы можно было на углях приготовить.

Минут через десять по помещению плывут вкусные запахи поджаренного мяса. Желудок издаёт особо громкий стон, а рот наполняется слюной. Мне бы ещё где-то воду достать. Чайник есть, а воды нет. Можно на улицу выйти, снега набрать. «Главное — не жёлтого», — подсказывает внутренний голос. Но дверь закрыта.

— Гор, — осторожно зову, остановившись возле спящего мужчины. Здоровяк храпеть перестаёт, но не отвечает. — Мне нужно воды набрать. Или снега хотя бы. Выпусти.

— Иди, — бурчит он и, перевернувшись на другой бок, продолжает спать.

Иду. Залипаю на открывшейся красоте в свете дня. Вдыхаю свежий морозный воздух. Насыщаюсь кислородом и даже холода не чувствую. Что ни говори, а природа здесь в первозданном виде. Исполинские деревья с пушистыми кронами и шапками снега. Вокруг белым-бело, аж глаза болят. Небо светло-голубое, без единого облачка. А воздух... Насыщенный и чистый.

Придирчиво осмотрев периметр, нахожу особо большой сугроб и трамбую снег в чугунный чайник. Вернувшись домой, чувствую запах гари и бегу к печи.

— Твою мать! — громко ругаюсь, вытаскивая сгоревшую птицу.

— Так себе из тебя хозяйка, — ворчит за спиной один увалень и почёсывает свой идеальный живот.

— Иди знаешь куда?! — вызверившись, размахиваю лопаткой, чтобы стукнуть по наглой бородатой морде лица. Орудие перехватывают и разламывают пополам.

— В погреб захотела?

— Да плевать! Сама пойду в этот твой погреб, а ты сиди и жди свою девственницу. Захочет ли она становиться твоей невестой? Ты же неотёсанный чурбан, не умеешь с женщинами обращаться!

Меня откровенно несёт не в ту степь. Иссиня-чёрные глаза наливаются злостью, крылья носа дрожат от негодования, а брови буквально смыкаются на переносице.

Он, словно тайфун, перехватывает за руку, рывком дёргает на себя, припечатывая к голому торсу, всей ладонью зарывается в волосы на затылке. И, не успеваю опомниться, обрушивается на меня вихрем в яростном поцелуе.

Болезненно сминает губы, не давая отстраниться, толкается языком. Клеймит и жалит. Упираюсь ладонями в горячую грудь, царапаю наращёнными ногтями смуглую кожу, мычу, пытаясь вырваться. Губы сжимаю максимально. Он с силой волосы сжимает, аж затылок покалывает, и удерживает мою голову.

Я борюсь с ним, отталкиваю наглый язык, кусаю губы. Сама не замечаю, как отвечаю на поцелуй. Лёгкие жаром наполняются. Меня утягивает всё глубже. Опьяняет этот поцелуй. По телу дрожь проносится, под кожей вспыхивают яркие искры возбуждения. Я уже даже не чувствую удерживающие меня руки. Хотя нет, чувствую, но совершенно другие прикосновения. Неожиданно приятные.

Широкая горячая ладонь проходит по задней стороне шеи вниз по позвоночнику, останавливается на пояснице и давит, прижимая теснее к мужскому телу. Животом чувствую, как восстаёт плоть здоровяка, и сердце ускоряет бег, разнося жар вместо крови. В ушах шумит собственный пульс.

Сама не замечаю, как, вместо того чтобы оттолкнуть, оглаживаю стальные мышцы плеч и груди. Варвар удовлетворённо урчит, и это приводит в чувства.

Вложив все силы, отталкиваю мерзавца. Он легко отступает, прерывая поцелуй. Надсадно дыша, злобно таращусь на него. А он ещё и губы свои пухлые облизывает, будто мой вкус смакует и улыбается. Гад!

— Теперь знаю, как тебя заткнуть, — хмыкает Гор, зачёсывая волосы назад.

— Ещё раз полезешь ко мне, я тебя убью! — запальчиво угрожаю.

— Как скажешь, зараза, — басит здоровяк и, развернувшись, уходит в комнату.

Немного успокоившись, осматриваю кухоньку и решаю совершить побег. Только нужно для начала подкрепиться. Ставлю чайник в печь.

Как только вода закипела, смешиваю её в деревянном ковшике со снегом, остужаю немного и кое-как моюсь. Сполоснув тару, вновь наливаю кипяток и хватаю подгоревшую дичь. Отковыриваю почерневшую корочку. Внутри мясо ещё полусырое. Но довольствуемся тем, что есть. Голод сильнее страха подцепить сальмонеллез.

Набрасываюсь на еду и уничтожаю почти всё подчистую. Запиваю это всё дело кипятком и блаженно растекаюсь возле печи. Что ещё для счастья надо? Еда, вода и тепло. Аж принятое решение о побеге слегка меркнет, но нет. Я сбегу из этого проклятого дома! И нужно сделать это, пока солнце ещё высоко.

Накидываю на плечи шубу, в подмышках прячу рукавицы. Нож запихиваю за пояс платья. Подхватываю огниво вместе с чайником и иду в прихожую. Прислушиваюсь к тишине дома. Заглядываю в комнату. Здоровяк лежит, но не храпит.

— Чего тебе? — бурчит, хотя глаза и закрыты.

— Мне опять надо снега набрать и по малой нужде, — переминаюсь с ноги на ногу.

— Иди, — милостиво позволяет Гор.

— В ноженьки тебе кланяюсь, — с сарказмом благодарю я и выскакиваю на улицу.

***

Глава 9

— Дура ты, Кадьяк! — проклинаю собственную больную головушку.

Потому что только дура попрётся в лес зимой без снаряжения и хоть какой-то навигации. Только дура забудет сказанные