и Малимонов посовещались и выложили карту. Волжин встал на расстоянии вытянутой руки от нее, два его товарища заняли позицию между ним и итальянцем. Одновременно распорядились картами Визапурский и Козин, соглядатай бросил свою карту так небрежно, что она едва не открылась.

— Готовы ли вы? господа? — спросил итальянец. — Решается ваша судьба, и лучше подготовиться надлежащим образом, нежели потом пытаться вернуть невозвратное.

— Мы готовы, — проронил Козин, с лица которого не сходило брезгливое выражение. — Приступайте, господин Никто, приступайте.

Итальянец отвесил легкий поклон и стал метать.

— Наша взяла! — сказал Иевлев, когда слева от итальянца лег червовый туз с клеймом, изображавшим пеликана, кормящего своим сердцем птенцов{9}.

Все три шулера одновременно потянулись к лежащей на столе карте. Руки Иевлева и Малимонова мелькнули над нею, на мгновение скрыв от глаз банкомета, и этого оказалось достаточно, чтобы Волжин подменил ее заготовленным тузом.

— Вы ошибаетесь, — сказал итальянец, кладя справа от себя пиковую двойку. — Вот ваша карта.

— Как же я мог так обдернуться, — с искренним изумлением сказал Волжин, тогда как открыл именно туза. — Мы проиграли, — обратился он к итальянцу, — и незамедлительно выполним ваши условия.

Он направился к выходу. Иевлев и Малимонов, как завороженные, последовали за ним.

— Пусть уходят, — сказал итальянец Огонь-Догановскому, и тот отошел от двери. — Через час они будут на пути в Вятку.

Он стал метать дальше.

— Магнетизер! — Визапурский вцепился в руку Грибоедова и неожиданно плавно переключился на какой-то непонятный язык: — Сиддханта, шишьядхивриддхи тантра...

— Ваша карта, приятель, бита, — без тени эмоций сказал ему итальянец, извлекая из своей колоды еще одну пиковую двойку.

Визапурский ответил теми же непонятными звуками (или подобными им) и вышел, так и не показав свою карту.

— Что это за говор? — спросил Горчаков.

— Язык древних индусов. Сказанное им в вольном переводе означает: «Результат достигнут и послужит развитию учеников». С настоящего момента этих господ в определенном смысле можно признать моими учениками, — пояснил итальянец и оборотился к Козину. — Теперь самое время выяснить вашу судьбу.

— Нет сомнений, что мне тоже припасена пиковая двойка, — ответил подпоручик. — Однако я готов. Мечите, и посмотрим, чья возьмет!

— Вот истинно русская натура, — заметил итальянец. — Человек не сомневается, что проиграет, но все-таки надеется на авось и бравирует...

— Сегодня вы можете магнетизировать меня, сколько вашей душе угодно, но завтра я приду в себя и сделаю все, чтобы выяснить, какой такой вы итальянец!

Банкомет открыл карту справа от себя.

— Да, вы оказались правы, — вздохнул он. — Двойка пик! Прощайте, сударь.

Козин поворотился на каблуках и вышел.

— Моя очередь. — Грибоедов, не дожидаясь следующей прокидки, забормотал обреченно: — Дети... у меня дети, господин банкомет, abbiamo... дочь Мария, bella bambina ... сын Сашка, figlio, minuto bambino{10}... ходить недавно стал... если я, единственная их опора...

— Позвольте вмешаться? — сказал Горчаков. — Я хотел бы сделать ставку вместо господина Грибоедова, на его карту...

— Зачем это вам? — Итальянец одарил Горчакова тяжелым взглядом.

— Я хотел бы сыграть на свою славу поэта. — не отвечая на вопрос прямо, уточнил Горчаков. — Чтобы, если удача не обманет, помнили меня всегда...

— А-а... — скучающе протянул итальянец, — ставите семпелем, хотите объегорить судьбу. Ничего не выйдет. Ваша слава умрет чуть позже вас или, того хуже, окажется в одном гробу с вами. Все, что вы бережно собираете в своем имении, сгорит в пожаре. От сочинений ваших останутся какие-то обрывки в «Аонидах» да в «Меркуриях», московском и петербургском, да еще что-то где-то, и потомкам не будет дано понять по-настоящему, каков был поэт Дмитрий Горчаков. Так записано в Книге Судеб, и никакая игра не в состоянии поменять заведенный порядок. У тех, князь, кого я представляю, выиграть невозможно. Невозможно, князь, невозможно... Вот тоска-то...

И, словно механическая кукла, которая должна довести до конца выполнение какого-то плана, итальянец завершил талию. Направо легла двойка пик.

— Сожалею, — сказал он Грибоедову, — но вы проиграли. Даю вам день на устройство дел — и в деревню, в деревню...

— Помилуйте... risparmiare!{11}— Грибоедов перекрестился. — Дети мои, дочь Мария, сын Александр... пропадут... без отцовского призора...

— Ничего они не пропадут, врете вы все, — поморщился итальянец. — И вообще, избавьте нас от этой тяжелой сцены!

— Все-таки я настаиваю на еще одной талии и своей ставке, — сказал Горчаков.

— Вы тщеславны и придаете себе непомерное значение. — Итальянец подавил зевок. — Понять вас могу: на равных спорить с Княжниным и Фонвизиным, стоять рядом с Державиным и предчувствовать, что канешь в безвестности, будто и не существовало тебя никогда, — это тяжело вынести. Но метать банк ради вас я не буду... Вот что мне пришло в голову: буду ходатайствовать в высших сферах, чтобы ваша слава, дабы не пропала зря, осталась в этом доме. Как-никак сынок у него растет, — итальянец кивнул на Грибоедова, — будет кому ее подобрать.

— Сашка... .Александр... minuto... — пролепетал Сергей Иванович. — Errore, erroneo confusione{12}..

— Пусть достается ему взамен такого замечательного родителя. А теперь, князь, уходите и забудьте все, что видели тут. К чему вам, человеку безупречному и наивному, такое искушение. Живите, как жили...

Неведомая сила повлекла князя Дмитрия Петровича к двери. Последнее, что он мог бы сохранить в памяти, да, оказавшись на улице, забыл, были слова итальянца, обращенные к Огонь-Догановскому:

— Вот и отомщены вы, Василии Семенович, вот и отомщены. Сиддханта, мой дорогой. Конец — делу венец, как говорят у нас на Апеннинах...

В эту ночь Горчаков спал крепко. Рука не болела. Под утро ему приснился император. Павел вышагивал перед солдатскими шпалерами на плацу, усеянном многочисленными пнями. Из-за них никак не удавалось пройти по прямой, приходилось лавировать, и это раздражало Его величество.

— Я вышибу из вас вольномыслие! — внезапно завизжал император и замахал кулаками перед липами оцепеневших от ужаса солдат. — Я вышибу из вас!.. Я вышибу!.. Я!.. Я!.. Я я-а!..

«Что за чертовщина!» — подумал Горчаков, просыпаясь.

Но это была не чертовщина, а смотр Екатеринославского кирасирского полка.

Из книги М.И.Пыляева «Старая Москва»:

В бытность императора Павла в доме Безбородко однажды