с которых начали обстрел метательные машины и лучники египтян. Гипасписты даже сумели, преследуя отступающих, ворваться на борт нескольких судов. Но этот успех оказался недолговечным. В резне на палубах судов римляне быстро одержали верх. Подошедшие в это время ближе к берегу галеасы залпом бомбард сбили со стен большую часть метательных машин и проредили лучников. Затем на помощь дестантникам пришли либурнарии с галеасов, включая преторскую когорту Луция. Пока пехота римлян, построившись небольшими отрядами, билась с гипаспистами и конницей, баллистарии галеасов разбили стену дворца несколькими залпами бомбард, стрелявших ядрами.

Бой остатков агемы оказался последним актом сопротивления гарнизона на улицах Александрии. Остальные египетские отряды, страясь не вступать в бой, поспешно отступали к городским воротам. А с бортов вошедших в гавань крупных судов — зерновозов спускались все новые и новые центурии легионеров и либурнариев. Полуденное солнце только начало жечь с неба, когда любое организованное сопротивление в городе и дворце закончилось.

Луций все это время находился на мостике своего флагманского галеаса. Давно уже прошло то время, когда он рвался поработать мечом, словно простой боец. Пусть «гений» часто вспоминал присловье о том, что полководцы войска в бой посылают, а флотоводцы корабли в бой ведут. Луций Лонгин понял истинный смысл этого выражения. Поэтому выслушивал донесения и отдавал приказания, руководя боем с борта корабля. Связисты толькло и успевали отмахиваться флажками и стучать шторкой гелиографа. Наконец, получив одновременно донесения о занятии последних удерживаемых египтянами ворот и из дворца о поимке всего царского семейства, Луций решил высадится на сушу. Отдав предварительные распоряжения и назначив своего помощника Гая Трибония комендантом Александрии, он высадился на берег. Поскольку флагманский галеас пристал к свободному причалу, к дворцу им пришлось идти по еще сохранявшим следы ожесточенных хваток улицам. Луций машинально отметил, что его приказания выполняются безукоризненно. Из всех дворцов на улице выглядел разгромленным только один и рядом с ним отряд матросов собирал трупы и оружие. Еще несколько отрядов занимались такой же уборкой на улице. Солнце жарило так сильно, что неубранные трупы скоро начнут усиленно вонять.

«Так можно и до какой-нибудь эпидемии докатиться, — смахнув пот с лица, подумал Луций. — Надеюсь, в других районах тоже начали приборку. Не хватало еще, чтобы александрийцы успели растащить оружие погибших…»

— Клянусь колесницей Аполлона, теперь я понял, что чувствует рыба на сковороде, — пошутил идущий рядом с Луцием Тиберий Нерон. — Какая жара…

— Да, такого солнца я не помню с африканской кампании, — ответил серьезно Луций, рассматривая ведущие в дворцовый квартал ворота. Стоящие у ворот стражи отдали салют и декурион отправил одного из бойцов с ними, показывать дорогу.

Заметно было, что еще недавно ворота выглядели дорого и богато. Во всяком случае, на уцелевшей и висящей в проеме части левой створки поблескивала позолота, кое-где содранная ударом картечи и можно было разглядеть плоские, в египетском стиле, изображения людей. Сам проход уже расчищен, но по сторонам еще валяются трупы, вперемешку римские и египетские. Луций обратил внимание на красивое снаряжение гипаспистов. Линоторакс — доспех из льняного полотна, украшен нашитыми серебряными пластинами, сапоги из мягкой, хорошо выделанной коричневой кожи, ярко раскрашенные туники. Красиво, но не для рукопашной схватки глаза в глаза на мечах. Скорее для парадов и разгона уличной толпы. Но, судя по потерям своих войск, дрались эти бойцы отчаянно и упорно…

Прямо на дороге им попался валяющийся шлем греческого образца, также отделанный серебром и украшенный плюмажем из волос конского хвоста. Нерон отпихнул его ногой в сторону и опять пошутил.

— Богато живут египетские цари. Это мы удачно зашли.

— И не говори, — усмехнулся Луций. — Зато постоянно жалуются, что урожай плохой и поднимают цены на зерно. Ничего, теперь все будет наше.

— Ура, — негромко обрадовался Нерон. — И женщин побольше… — добавил он шутливо в ответ на махнувшего в его сторону кулаком Луция. — А куда мы идем? — тут же сменил он тему.

— В зал для аудиенций, контубернал, — ответил провожавший их либурнарий.

Зал для аудиенций занимал отдельное крыло дворца. В котором, судя по его размерам, имелись таже приемные для отдыха прибывших на аудиенцию. Зал представлял собой огромное, полупустое помещение, с мраморным ступенчатым возвышением в торце. С установленными на возвышении двумя тронами. Один, золоченный и украшенный резным каменем, стоял на самом верху. Второй, украшенный с чуть меньшей пышностью располагался ступенькой ниже ниже. Больше — никакой мебели. Стены либо разрисованы изображениями плоских людей и растений, либо полнстью покрыты позолотой. Рядом с возвышением, несколько теряясь на фоне пестро раскрашенной стены, стоял десяток либурнариев, охранявший небольшую группу египтян. Шестеро из которых выделялись изысканными пурупурными нарядами греческого стиля. Осмотревшись, Луций со спутниками неторопливо двинулся к этой группе. Железные гвозди солдтатских калег срежетали при соприкосновении с отполированным мраморным полом, украшенным сложным многоцветным узором.

Едва они приблизились к задержанным, заговорил стоявший первым в группе египтян высокий полноватый мужчина, в пышном пурпурном одеянии. Бритый, с выделяющимся на отдутловатом лице длинным красноватого оттенка носом с горбинкой, он, несмотря на окружающую стражу, смотрел властно и гордо.

— На каком основании вы, римляне, напали на друга римского народа? Почему ведете себя как варвары, оскорбляя угрозой оружием не только мою царственость, но и моих детей? — спросил он по-эллински.

— Рим никому ничего не должен объяснять, — холодно ответил ему Луций на том же языке. — Но я отвечу. По той причине, что ты — бастард, незаконнно взошедший на трон, вопреки завещанию Птолемея Александра, отдавшего Египет под власть Рима. К тому же своими враждебными делами, подкупом сенаторов римских и заключением в узилище гражданина Рима нанесший чести римской несмываемое оскорбление. За которое ответят все, к этим деяниям причастные.

— Что же, — вздохнул Птолемей*, царь египетский. — Теперь я понял, почему вместе с нами сюда привели моего советника Потина. Но причем здесь мои дочери и тем более малолетние сыны…

— Император и народ римский разберется, кто и в чем виноват, — перебил его Лонгин. — И он же позаботится о твоих детях.

— Ах ты, дрянь… — не выдержала младшая из девчонок, которой на вид было не больше десяти лет. — Как смеешь ты, ничтожество, так разговаривать с повелителем Египта? Прикажи своим бандитам немедленно отпустить нас, опустись на колени перед царским величием и смиренно проси милости у Его Божественности!

— Смотри-ка, а у малышки то прорезались зубки, — пошутил Нерон. Либурнарии поддержали шутку Тиберия Клавдия смехом. Не смеялся лишь Луций.

— Ни один римлянин не подчинится приказам глупых маленьких царевен, — спокойно пояснил он. — К тому же я не вижу здесь никакого божества, только одного бесполого**, — он