и полудня нет. Что тут будет к трём часам дня…

Дорогая, качественная полынь — это лёгкий порошок. Дозу не жуют и не глотают, её кладут в рот под язык, а там она сама быстро растворяется. От неё остаётся только чёрная слюна, лёгкая горечь, приятные видения и эндорфины в крови на полчаса. Полчаса. Всего полчаса, но ведь всем хочется эндорфинов всё время. И вот те, кто может себе это позволить, за вечер закидывают под язык три, четыре, пять или даже шесть порций этой горькой сладости.

И начинают к ней привыкать. Так привыкают, что и часа потом не могут без неё провести. Они даже есть без полыни не могут, пища без неё кажется просто безвкусной, и насыщения не наступает, сколько еды не сожри. Хоть до рвоты жри, даже и намёка на сытость не почувствуешь. И потом людям приходится лечиться. А те, кто не лечится….

Вроде, это главная городская площадь. В тени навеса у какого-то заведения стояли трое. Вернее, стояли двое, третий валялся в пыли. Спал или «улетал». Он увидал их первый, хотел пройти незамеченным, но уже знал, что они к нему прицепятся. Ну, хотя бы потому… Потому что больше тут никого не было.

— Эй, друг, погодь… — сипло, едва выдавливая из себя воздух, кричал один из них.

Он не обернулся, крикнул на ходу:

— У меня нет денег.

— Я вижу, ты тут впервой, — этот тип не отставал от него и шёл за ним. — А я тут всё знаю.

— У меня нет денег, — твёрдо повторил Горохов, не останавливаясь.

— Стой, друг… Ну, может, тебе что нужно, а вещи у тебя есть хорошие? Я знаю, куда их пристроить по хорошей цене…

Горохов остановился, повернулся.

Ни маски, ни очков, ни фуражки с козырьком. На солнце ему плевать, на пыль плевать. Так и есть, сгоревший от полыни человек. Черные, разъеденные полынью губы в язвах. Порошок — это для богатых. А такие жуют горькие, едкие стебли, жуют их всё время. А стебли полыни разъедают им зубы. А ещё у этого типа не видно глаз, почти не видно. Воды он пьёт мало, но бугристые и обширные отёки на лице у него не проходят. Пальцы корявые, он сам себя ими держит за грудки. Ему дышать тяжко. Это проказа, через полгода отёки начнут лопаться. Впрочем, Горохов не врач. Может, и через три месяца полопаются. Ко всему прочему, этот несчастный ещё и обмочился совсем недавно. Штаны не просохли даже при такой жаре.

— Ты знаешь Адылла? — Спрашивает Горохов.

— Дядя, я тут знаю всех, — сипит бедолага, он хочет казаться значимым, — пять копеек, и я тебе всё расскажу о любом, кто тут живёт больше года.

— Копейка. — Твёрдо говорит геодезист.

— Дядя, ты зря торгуешься. Я…

Горохов поворачивается и идёт дальше.

— Стой, ладно, копейка. — Сипит тип и, качаясь, идёт за ним.

— Ну, так кто такой Адылл?

— Да никто. И охотник, и саранчу давит, и за стекляшкой на озеро раньше ходил. Жена у него была, так её паук в пустыне укусил, померла, ребёнок был, так помер от проказы. Он и на буровых работал, и на «бетонке», но это так, по мелочи.

— А на бетонке кем?

— Не знаю. Врать не буду.

— С кем-нибудь дружит?

— Что? — Не понял торчок, слова такого не знал, наверное.

— В банде, в бригаде какой-нибудь состоит?

— Да в какой банде, кто его куда возьмёт, разве что с мамашей своей он в бригаде.

Горохов полез в карман, достал копейку, протянул её этому типу.

— Вот спасибо, дядя, — обрадовался тот и протянул руку.

Горохов кинул ему монету. Он не хотел прикасаться к этому человеку даже перчаткой.

⠀⠀

Глава 5

На патронной мастерской вывески не было. Просто дом, такой же, как и все, только выбелен недавно, а на двери надпись нацарапана: «Коля урод».

Видно, не все здесь любят Колю. Горохов толкнул дверь, дверь тяжёлая, на ней засовы и замки мощные. Прилавок, а на полках все виды патронов: от пистолетных до пулемётных в лентах.

— Добрый день, — крикнул он.

— Добрый, добрый, — донеслось из другой комнаты. Там что-то работало, судя по звуку, какой-то станок, — сейчас.

Звук стих и у прилавка появился седой человек в очках, в майке и с кобурой подмышкой. Очки не те, что защищают глаза от солнца и пыли, а те, что для улучшения зрения. Висели очки на самом кончике носа. Всё остальное лицо закрыто тряпкой. Руки в перчатках, хотя в помещении жарко, скрывает проказу. Это видно даже по бугру, что растёт справа от носа, тряпка сползла и его не прикрывает. Впрочем, для его лет он ещё неплохо выглядит.

— Вы оружейник? — Спрашивает Горохов.

— Именно. Ремонтирую оружие, делаю патроны. Николаем кличут. А вы у нас впервые, как я вижу. Работать к нам приехали?

— Надеюсь, что так.

— А чем промышляете?

— Геодезист и буровик Горохов. Мне вас посоветовали, говорят, что у вас можно купить любые патроны.

— Ну, не любые… Ходовые все есть. О! — Говорит Николай, оглядывая одежду Горохова. — Я смотрю, вы побывали в серьёзной передряге?

— Да, побывал…

— Я поначалу думал, что вы просто руку сломали. Здесь у нас с кем-то связались?

— Да нет. Дарги на северной дороге подстерегли.

— У дюны?

— У дюны.

— Приставу нашему рассказали?

— Только что от него, но, кажется, ему плевать.

— Вам не кажется. Так чем могу помочь?

Горохов молча достаёт револьвер, откидывает барабан, показывает мастеру, что тот пуст.

— О! Кольцов! Вот это вещь! Можно взглянуть?

Горохов даёт ему револьвер.

— Надо же! — Восхищается Коля-оружейник. — Никогда не видал. У вас и оптика к нему имеется?

— И оптика, и приклад… Всё было.

— Было? — Оружейник смотрит с интересом.

— Там, у дюны, всё пришлось бросить: и мотоцикл, и сумку. Нужно было быстро уходить.

— И мотоцикл?

— Вот думаю, как до него добраться? Может, дарги его ещё не разобрали?

— Аккумулятор, если был, стартер и проводку содрали, даже и не надейтесь, что уцелело, а вот железо, может, и не потащат.

Ну, это Горохов и сам знал. Дарги уже почти нелюди, но мозг у них есть, в любом оазисе найдётся сволочь, а то и парочка сволочей, которые даргам за медь, свинец и алюминий готовы поставлять оружие и патроны.

Горохов покивал согласно:

— Не знаете, у кого можно взять транспорт, чтобы туда доехать? Хотелось бы взглянуть, может, что осталось от моего мотоцикла и моей сумки.

— А на залог деньги есть у вас?