Раньше, когда они были детьми, здесь было хорошо – дружно, весело. Сейчас их осталось двoе, и квартира казалась слишком большой и пустой.

   Вечера они, если не задерживались по службе, проводили в библиотеке вместе – за книгами ли, шахматами или другими немудрёными развлечениями. Порой Анне удавалось уговорить брата потанцевать под граммофон, когда его не беспокоила нога.

   Сегодня, пока сестра приходила в чувство и пыталась изгнать привязчивый запах гниения, ужин разогревал для них Натан, он же и на стол накрывал – на правах без малого отдыхающего с чемоданными настроениями.

   – К слову, а ты ведь знаком с этим… Как его? – заговорила Анна за чаем

   – Мне кажется, его фамилия Ладожский, – припомнил Натан. - Или всё-таки Ладогин?.. Нет, я тоже видел его единственный раз у Шехонских. Полагаешь, это был он?

   – Не знаю, что и думать. А ещё я теперь на себя сердита, что рассказала об этом твоему коллеге. Он произвёл крайне неприятное впечатление, и боюсь, как бы Таню не обидел…

   – Это кто же удостоился столь низкой оценки? – заинтересовался брат.

   – Хмарин, знаешь такого?

   – Конечно. А вы что, не знакомы?

   – Да вот сама удивилась. Фамилию слышала, но как-то так вышло, что до сих пор не встречались. Утешь меня и скажи, что у него только видимость такая, а на деле он благородный и добрый человек!

   – Эк ты хватила, - улыбнулся Натан. - Мы не близко знакомы, но что точно скажу – сыщик он хороший. Умный, толковый, въедливый. В разведку я с ним не ходил, долгой дружбы не водил и точно про нрав и благородство не скажу, но не думаю, что у тебя есть повод переживать за Татьяну. С чего вдруг ему обижать её?

   – Не знаю, - призналась Анна. - Наверное, я предвзята и просто не способна оценить его по достоинству. Полагаю, у нас это взаимно.

   – Ах вот в чём дело! – рассмеялся Натан. - Позволь угадать, вы встретились над трупом и он отказался видеть в тебе хорошего специалиста? Дорогая сестрица, тебе просто неприлично везло до сих пор, что он первый такой.

   – Я знаю, но тем неожиданнее было встретить подобное отношение, – поджала губы сестра. - Справедливости ради стоит отметить, что вёл он себя лучше, чем мог бы, и недовольство вовсе уж неприлично не демонстрировал. Думаю, я сама виновата, - признала она наконец. – Он выглядит как пропойца, и это сказалось на впечатлении.

   – Хмарин не пьёт, это я знаю совершенно точно, - заверил Титов. – Причём ни капли. Вроде меня, контуженый, да и с женoй его иcтория сказалась, наверное боится…

   – Он женат? - опешила Анна.

   – Он вдовец, - поправил Натан серьёзно. – Несколько лет как. Несчастный случай, у автомобиля отказали тормоза. Шофёр не справился, и её сбил, и сам убился в столб, чудо, что больше никто не пострадал. Я отчего так хoрошо помню этот случай, именно я на место трагедии выезжал и дело то вёл. Константин Антонович вот только к нам на службу пришёл, аккурат под последнюю реформу, учёбу заканчивал. У Хмарина, верно, ангел-хранитель тогда постарался, не дал сорваться или руки на себя наложить, но ходил – краше в гроб кладут. Он вообще здорово переменился после того случая. Но про пропойцу ты всё равно маху дала… Сегодня какой день? Девятнадцатое? Так егo дежурство в ночь было, видать задалось.

   – Боже... - пробормотала Анна. - Мне теперь чудовищно стыдно!

   — Не так он плох сейчас, чтобы бояться лишнее слово сказать, это всё еще в восемнадцатом году случилось. Не думаю, что ты могла сказать нечто такое, что всерьёз его задело и обидело, - улыбнулся Натан. – Да и раз вы за столько лет умудрились ни разу не встретиться, не иcключено, что ещё столько же не увидитесь.

***

1918 год

   Гармошка – инструмент деревенский, совсем негодный для блестящего морского офицера,и баян недалекo от неё ушёл. Но Константин влюбился в эти звуки и рaботу сложного инструмента, похожую со стороны на волшебство, ещё в раннем детстве, случайно, вскользь, услышав на улице. Да он даже губную гармошку для обучения, когда открылся дар вѣщевика, выбрал по одному только названию! Очень удивился тому, насколько инструменты внешне непохожи.

   Его легко взяли бы в полковой оркестр. Звали. Безупречный слух, длинные ловкие пальцы, умение на лету схватывать мелодию – всё это пришлось бы кстати, если бы не одна проблема: на гармошке в полковом оркестре не играли. Тщетно его уговаривали,тщетно предлагали попытать себя с другими инструментами, тщетно грозились, упёртым он был с раннего детства.

   Никакие наказания, вплоть до жестокой порки, никогда не помогали добиться от мальчишки того, чего он не хотел. За музыку, конечно, никто наказывать не пытался, а вот с остальным случалось. Γодам к десяти и пытаться перестали, бесполезно, да и особо суровых офицеров-воспитателей, которые считали порку доброй наукой, потихоньку сменили более молодые и прогрессивные.

   Учитель музыки и вѣщевой науки, специально приглашённый в кадетский корпус для таких, как Хмарин, коих была пара десятков, сдался быстрее всех. Он был человеком невоенным, но очень талантливым и разносторонним, баян для воспитанника нашёлся вскоре, а там уже и остальные смирились. Получив вожделенный инструмент, Константин провалился в него с головой, выныривая лишь для учёбы, и стал одним из самых смирных мальчишек на своём курсе.

   Учёба кончилась, началась служба, куда баян отбыл вместе с хозяином, а там вдруг оказалось, что не так уж и плох он для офицера. В собрании не щегольнёшь, там всё больше рояль да гитару ценили и хорошие голоса, зато матросы любили и восхищённо прицокивали, когда он на спор, по свисту, подбирал любую мелодию, если только свистели не вовсе уж фальшиво. А ещё никогда не отказывался в свободное время поддержать веселье музыкой, почти не пил, не наушничал командованию и за пустяки не гонял – как такого мичмана не ценить! Хоть камаринского с «Яблочком», хоть марш, хоть романсы – с инструментом Константин проводил почти всё свободное время, владел им виртуозно и играл что придётся. Понемногу и из офицеров друзья втянулись.

   Он даже на войну с собой баян вoзил,