Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

1.

Я прихожу в себя рывком.

Не сразу понимаю где я. Сначала — ощущение движения. Потом — холодный воздух, скользящий по коже, и тяжесть, прижимающая меня сверху.

Я лежу не на камне.

Меня несут.

Тело покачивается в чётком, выверенном ритме шага. Слишком ровно, слишком уверенно. Меня держат крепко, одной рукой под коленями, другой — за спиной, так, что я не могу вывернуться даже если бы захотела.

И только потом доходит остальное.

Я голая.

Это осознание накрывает волной паники, горячей и липкой. Кожа чувствует всё: холод тумана, остаточное тепло от магии — и грубую ткань, накрывающую меня сверху.

Мундир.

Тяжёлый, плотный, пропитанный дорогим и горячим парфюмом.

Я резко дёргаюсь.

— Тише, — голос звучит над самым ухом. Низко. Ровно. Без тени колебания.

Рэммел Морстейн.

Мы идём по коридору. Я вижу это краем зрения: тёмные голые стены стабилизации, редкие источники холодного света. Не лазарет. Не казармы.

Изолятор.

Читаю всё ещё в плавающем зрении надпись “Медицинский блок для магических аварий”. Для тех, кто сорвался. Для тех, кого нельзя оставлять среди остальных.

— Поставьте меня, немедленно — хриплю я, ненавидя дрожь в собственном голосе.

— Нет.

Одно слово. Окончательное.

— Вы… — я сглатываю. — Вы не имели права.

Он не останавливается.

— Вы потеряли контроль, курсант Дирсти, — произносит он так же ровно, как отдавал приказы на плацу. — Ещё несколько секунд — и вас пришлось бы обезвреживать. Жёстко.

Это бьёт сильнее пощёчины.

— Вы… — во мне вскипает ярость, смешанная со стыдом, таким острым, что хочется выть. — Вы сделали это специально.

Он наконец останавливается.

Медленно. Осторожно. Как будто каждое лишнее движение это риск.

— Я сделал то, что был обязан сделать, — отвечает он. — И то, что вы не смогли.

И вот тогда я бью.

Ладонь срывается сама — короткое, бессильное движение. Удар выходит слабым, больше звуком, чем болью.

Но хлёстко.

Он останавливает шаг.

А во мне — сердце.

Я успеваю увидеть его глаза. Лёд. И под ним — что-то тёмное, бурлящее, едва удерживаемое. Магия вокруг сжимается, воздух становится плотнее, тяжелее. Мне становится по-настоящему страшно.

Я понимаю, что сделала. Ударила главнокомандующего. Могущественного дракона.

Он не отвечает. Молчит.

А затем прижимает меня к себе.

Грубо. Жёстко.

— Никогда, — говорит он тихо, почти беззвучно, так, что слова будто звучат прямо внутри головы. — Больше. Так. Не делай, приютская.

Я вздрагиваю. Он специально так меня называет, напоминая о моем воспитании.

Меня трясёт. Уже не от холода. От адреналина. От осознания, что ещё шаг — и всё действительно бы закончилось иначе.

Он отпускает так же резко, как схватил.

Дверь изолятора открывается. Внутри — стерильный холод, мягкий свет, активные контуры стабилизации. Он укладывает меня на поверхность, аккуратно, но без нежности. Мундир остаётся на мне — тяжёлым, защищающим слоем.

— Вас осмотрят, — говорит он, уже снова холодный, официальный. — Форму выдадут новую. Эту… — короткая пауза. — Считать утраченной.

Я ловлю его взгляд.

— Вы… со всеми так… обращаетесь? — срывается у меня.

Он смотрит ровно.

— Нет, — отвечает просто. — Только с вами.

И разворачивается, оставляя меня в тишине изолятора, с его мундиром на голой коже и осознанием того, что с этого момента ничего уже не будет прежним.

Только он не уходит, а встаёт каменной статуей на дистанции в тот момент, когда в палату входит офицер медицинской службы.

Женщина в серой военной форме, поверх — белый халат. Собранная, с блокнотом в руках.

Её взгляд падает на Рэммела Морстейна и только потом скользит по мне — не как по человеку, а как по локации происшествия. Она оценивает не состояние пациента, а степень повреждений объекта и уровень угрозы.

— Сознание восстановилось? — спрашивает она, начиная что-то записывать.

Я киваю через силу, стараясь не замечать его присутствия. Но это невозможно.

Он так и будет тут стоять, наслаждаясь моими страданиями?

Двигаться не хочется. Да и не могу — тело будто налито свинцом. Каждая мышца помнит падение. Контуры стабилизации ещё тихо гудят под кожей, забирая излишки магии, тянут её вниз, вглубь, заставляя снова помещаться в человеческие границы.

Это неприятно.

Как будто меня с силой заталкивают обратно в слишком узкую колбу.

— Не пытайтесь вставать, — констатирует она, всё ещё изучая данные. — Резерв нестабилен. Вероятность остаточных выбросов — восемьдесят семь процентов.

Она делает шаг к койке и щёлкает магическим прибором, проводит датчиком вдоль моего тела, не касаясь кожи. Я чувствую холодные импульсы, будто сканируют и все мои эмоции.

— У вас полная иммерсия в адаптационный период, — её голос звучит так, будто она диктует отчёт для архива. — Чем был спровоцирован срыв?

Я сглатываю, не зная, что ответить.

Слова застревают где-то в горле, потому что любой вариант звучит одинаково плохо.

“Меня душили”.

“Я испугалась”.

“Я не справилась”.

Я чувствую на себе выжидающий взгляд Рэммела Морстейна. Как будто он сознательно оставляет мне право выбрать, что именно я скажу. Или — на чём сломаюсь.

— Стрессовый фактор, — наконец выдавливаю я, смотря в его сторону. — Физическое воздействие. И… потеря контура, — зачем-то вру. Контур мне приказал убрать… он.

— Курсант Лебланд дезориентирована, — вмешивается его голос, холодный и чёткий. — Ограничительный контур был снят по моему приказу в рамках учебной ситуации.

Наши взгляды сцепляются.

Как благородно с вашей стороны, майор. Взять на себя ответственность за учебную ситуацию, которая чуть не кончилась моим трупом.

Медик замирает, затем кивает, будто этого объяснения более чем достаточно. Делает пометку, явно не желая копать глубже.

— Ясно, — произносит она. — При таком уровне силы накопленный импульс легко выходит из-под контроля. Особенно если вы не проводили полную разгрузку после предыдущей иммерсии.

Я моргаю. О чём она? Что за «разгрузка»?

Она поднимает глаза.

— Как часто вы входите в полную иммерсию?

Вопросы крайне неудобные, и я совершенно не готова к ним. Почему их нельзя отложить на потом?

— Никогда, — говорю, отводя взгляд. — Это… впервые.

В её пальцах на мгновение замирает стилус.

Она смотрит на меня внимательнее. Уже не как на объект, а как на несоответствие в формуле.

— Впервые? — переспрашивает она медленно, видимо осознавая степень риска. — Полная иммерсия без контура?

Я