Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам»

Т. В. Щитцова. Киркегор постфактум

Один английский исследователь сказал как-то: в творчестве Киркегора нет ничего, чего не было бы в Послесловии. Эти слова справедливы и несправедливы одновременно. Но никакого парадокса здесь нет, ибо доказательства их справедливости, соответственно — несправедливости, располагаются в разных плоскостях авторской стратегии Киркегора. (Маленькое библиографическое пояснение для тех, кто знакомится с этим автором впервые. Все наследие Киркегора можно разделить на две группы текстов: одни были изданы под его собственным именем, другие — под псевдонимами, причем каждый псевдоним выполнял особую функцию, представлял определенную точку зрения в рамках той экзистенциальной диалектики, которую продумывал и прояснял датский мыслитель.) Достаточно вспомнить, что авторство данной книги принадлежит Йоханнесу Климакусу, а не, например, Анти-Климакусу (который должен быть известен читателю как автор Болезни к смерти), чтобы удостовериться в полной нелепости приведенного суждения. К слову, самого себя как автора, тоже представляющего вполне определенную экзистенциальную позицию, Киркегор помещает между указанными псевдонимами. «Климакус помещает себя весьма низко, он даже говорит, что он не христианин, тогда как Анти-Климакус рассматривает себя как христианина в исключительной степени... Я бы определил себя выше чем Й. Климакус, ниже чем Анти-Климакус» [1], — эта диспозиция взята из дневниковых записей Киркегора. Из нее, помимо всего прочего, следует, что «анти» как выражение определенной позиции не означает «против», но используется в своей старой форме: ante значит прежде, т. е. впереди, перед кем-то в ранговом отношении, и в этом смысле выше. Таким образом, Йоханнес Климакус просто по рангу не мог создать чего-то такого, что было бы соразмерно и сообразно перу других его коллег по цеху, запущенных в литературный мир фантазией Киркегора.

И все же Послесловие Й. Климакуса занимает совершенно особое место в авторском многоголосии киркегоровского наследия. Начнем с того, что слово «заключительное» в названии работы свидетельствует о намерении Киркегора прекратить свою писательскую деятельность, о чем он недвусмысленно заявляет в дневниковых заметках. Таким образом, три определения, фигурирующие в названии сочинения, задают сложную систему отсылок: «послесловие» отсылает к вышедшим ранее Философским крохам; «ненаучное» противопоставляется гегелевской спекулятивной философии с ее пониманием науки как систематического знания; «заключительное» указывает на отношение работы ко всему корпусу текстов, изданных «с легкой руки» датского Сократа (как часто называют Киркегора) в период с февраля 1843 (выход Или-или) по февраль 1846 (публикация Послесловия). Правда, нужно еще раз напомнить, что в строгом символическом смысле «рук» было собственно две: были работы «левой руки» — эстетические сочинения, принадлежащие псевдонимным авторам (Или-или, Страх и трепет и др.), — и работы «правой руки», так называемые наставительные речи — сочинения религиозного характера, подписанные собственным именем Киркегора. Как автор заключительного слова Й. Климакус устанавливает связь своего философского замысла со всеми этими работами, обнаруживая в итоге, что все они, так или иначе, содействовали выполнению одной и той же задачи. В довершение, книга заканчивается публикацией Первого и последнего объяснения того, кто удерживал эту задачу во всей ее стратегической сложности, т. е. самого Киркегора: здесь он впервые признается в юридической и литературной ответственности за псевдонимные работы. Казалось бы, круг замкнулся. Если бы после этого Киркегор действительно ничего больше не написал, то с точки зрения такого подведения итогов мы вполне могли бы сказать, что в творчестве Киркегора нет ничего, чего не было бы в Послесловии. Но это не значит, что в дальнейшем данная фраза теряет свой смысл, просто ее не следует понимать буквально: разумеется, в Послесловии не фигурируют тексты, написанные позднее, однако задача, расстановка голосов и сил определены и прояснены таким образом, что последующие псевдонимные работы «звучат» в контексте уже заданного полифонического мира, углубляя и конкретизируя диалектику человеческого существования в свете одной и той же проблемы: что значит быть христианином. Что же касается религиозных сочинений, которым большей частью и посвятил себя Киркегор после выхода Послесловия, то и здесь философская пьеса Климакуса (как он сам ее называл) оказалась заделом новых мыслительных сражений. «Как удивительно! — записывает Киркегор в 1849. — Я всегда понимаю лучше задним числом. Йоханнес Климакус настолько диалектически радикален в защите христианства, что многим это может показаться нападением. В этой книге как раз чувствуется, насколько христианский мир предал христианство. Эту книгу ждет поистине исключительное будущее». [2]

Надо признать, что Киркегор, определяя значение и место Послесловия в своем творчестве, был более точен и более лаконичен, нежели мой английский коллега. В работе 1848 года Точка зрения на мою деятельность как автора, которая по волеизъявлению Киркегора была опубликована только после его смерти, в 1859 году, он называет Послесловие поворотным пунктом всей своей писательской деятельности, а в дневниковой записи, датированной 1849, — срединным пунктом. Что же он имел в виду: если поворот, то от чего к чему; если середина, то между чем? Из предыдущего корпуса текстов «Киркегора и К » Послесловие выделялось прежде всего тем, что не могло быть отнесено ни к эстетическим, ни к религиозным работам в строгом смысле. Именно этим объясняет Киркегор появление на титульном листе, наряду с псевдонимом, его собственной фамилии в качестве издателя, чего никогда не происходило в отношении чисто эстетических работ. Послесловие, подобно стрелке весов, фиксировало равновесие между эстетической и религиозной сторонами творчества Киркегора. Это было не просто символическое равновесие разных работ по своему значению. «Даже по объему, — с удовлетворением замечает Киркегор, — имеет место равновесие» [3] Только в 1849, т. е. опять постфактум, он осознает, что достижение такого равновесия и было его исходной задачей, причем синхронического равновесия: эстетическое и религиозное измерения его творчества разворачивались с поразительной одновременностью — соответствующие работы с обеих сторон выходили иногда день в день. В этом и заключался, собственно, майевтический метод Киркегора как писателя. Отдавая должное тайне экзистенции (точнее, экзистенции как тайне), он видел в осуществлении указанного равновесия загадку пробуждения [4], эта стратегия должна была озадачить читателя в отношении его собственного существования, она должна была привести к тому, чтобы вопрос «что значит быть человеком?» стал актуальным — «жгучим вопросом» — лично для каждого отдельного читателя. Иными словами, такая стратегия должна была пробудить страсть. Надо сказать, это была мина замедленного действия, ибо у современников Киркегор если и становился предметом внимания, то вызывал, как правило, «страсти» совсем иного рода (достаточно вспомнить историю с газетой Корсар, сделавшей Киркегора объектом публичного осмеяния).

Итак, механизм был запущен, задача выполнена — что теперь? Послесловие должно было стать одновременно поворотным пунктом,