Супружеская бизность - Любовь Перуница

Любовь Перуница

Супружеская бизность

Глава 1

Холод

ОСЕННЕЕ ОХЛАЖДЕНИЕ

Она: я не справляюсь

Он: ты меня не видишь

Холодное осеннее утро в этом году выдалось на редкость пасмурным. Туман, словно одеяло, каждое утро накрывал землю, и сегодня не был исключением. Где-то там, за этими стенами, шумела жизнь, а здесь, внутри, царила тишина, нарушаемая лишь моим дыханием и сопением ворочающегося сына.

Несмотря на тепло в спальне, меня изнутри пробирал озноб. Он не снимается ни шерстяными носками, ни кашемировым пледом. По плечам бегали мурашки, а душу сковывала ледяная тоска. Я качала на руках Егора, младшего сына, который ни в какую не хотел проваливаться в глубокий сон. Моя спина ныла от многочасового стояния, а веки слипались.

Егору восемь месяцев, и сейчас у него активно лезут зубы, поэтому я уже третью ночь почти не сплю. От этого мир потерял краски, стал плоским и раздражающим. Звук капающей из крана воды мог довести до истерики, а равномерное дыхание спящего мужа — до бешенства.

Интересно, который час? Эта мысль билась в голове навязчивым ритмом, смешиваясь с ритмом укачивания. Если посмотреть на телефон — свет бросится в глаза и окончательно разгонит сон. Если нет — тревога будет нарастать, отнимая последние силы.

Я вдыхала сладкий, молочный аромат его макушки, и на душе становилось капельку легче. Это как глоток воды в пустыне — не спасает, но дает передышку. Но спать хочется нещадно. Каждой клеткой тела.

Подойдя к окну и потихоньку покачиваясь, я наблюдала за пробуждающейся природой. Птицы начинали перекликаться, туман потихоньку оседал, обнажая промокший, пожелтевший газон. Небо светлело, и солнце посылало первые робкие лучи, которые еще не грели, а лишь подчеркивали унылость пейзажа.

Который час? Имеет ли смысл продолжать укачивать? Может, он уже почти уснул?

Сделав осторожное па, я высвободила одну онемевшую руку, отодвинула тюль и приоткрыла створку. Резкий порыв холодного, свежего воздуха обжег лицо, наполнил легкие остротой. Но мурашки побежали с удвоенной силой. Я резко захлопнула окно и повернулась к мужу.

Андрей мерно посапывал, укутанный в свое отдельное теплое одеяло, отгороженный от меня и моих ночных бдений не только тканью, но и невидимой, прочной стеной в виде крепкого сна. Вот кому сейчас хорошо… В горле встал ком. Мысли понеслись по накатанной колее: а когда в последний раз он вставал к ребенку? Когда я могла позволить себе просто так, не думая ни о чем, выспаться?

Меня одолевала такая тоска, что слезы подступали к горлу. Ощущение, что мы не касались друг друга вечность. Бог с ним, с сексом — его не было в нормальном понимании с тех пор, как я родила четвертого ребенка. Простое, человеческое касание тоже исчезло из моих будней.

Когда мы в последний раз обнимались просто так, не потому что «пора бы»? Целовались не на показ, перед гостями? Держались за руки без повода, просто идя по улице? Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить. В памяти всплывали обрывки: его рука на моей талии на каком-то корпоративе два года назад, быстрый поцелуй в щеку утром перед работой… Все было казенным, обязательным. Не потому что «не могу иначе», а потому что «так надо».

Непреодолимое желание прикоснуться к нему, прямо сейчас, пробить эту стену, смешалось с жгучей усталостью и нервозностью от недосыпа. Рука сама потянулась к нему. Я нежно коснулась его плеча, ощутив под пальцами теплую кожу и твердые мышцы.

Он такой же, как раньше. А я?

Провожу рукой сильнее. Еще увереннее. И вот я уже не глажу, а трясу здорового мужика за плечо.

— Андрей! Андрееей! Я больше не могу, покачай сына, пожалуйста.

В ответ — тишина, прерываемая лишь его ровным дыханием. Он даже не шевельнулся. Бессилие, острое и ядовитое, подступило к горлу.

— Андрей! — я рявкнула, не сдерживая нервного напряжения, что копилось все эти дни, недели, месяцы. В этом крике была вся моя усталость, обида и страх, что я с этим не справлюсь.

Егорка зашевелился, захныкал, испуганный резким звуком. Ну вот, теперь точно не уложишь. Проклятая истерика пульсировала у меня в висках.

Андрей разлепил глаза и, смотря на меня сквозь пелену сна, с неохотой перевернулся на живот, отворачиваясь.

Совсем охренел? — пронеслось у меня в голове, горько и зло. Тебе на нас вообще плевать?

— Подъем!!!

— Боже, родная, — буркнул он сонным, сиплым от сна голосом. — Чего ты так громко?

— Я. Хочу. Спать. — чеканила я, повышая голос сквозь нарастающий плач ребенка.

— Понял, понял, — словно медведь после спячки, Андрей медленно, с неохотой поднялся. Он поправил пижамные штаны, накинул скомканный халат на стуле и, не глядя на меня, на ребенка, ушел из комнаты, притворив за собой дверь.

Прошло, по ощущениям, минут пятнадцать. А может, тридцать. Время в состоянии полного истощения текло иначе. С орущим на руках сыном, чей плач теперь был направлен исключительно на меня, я подошла к двери туалета.

— Андрей!! Ну сколько можно⁈

Ответом мне послушался лишь смыв воды, доносящийся из-за двери. И тогда я все поняла. Он сидел в телефоне. Просто пережидал в туалете, пока я сама не справлюсь. Щелчок, и что-то во мне окончательно сломалось. А я поняла, что сейчас заснуть уже не смогу.

* * *

Спустя час я, спускаясь на кухню, застала картину, которая была точной метафорой нашего брака. Андрей, уткнувшись в экран телефона, одной рукой наливал в чашку воду из фильтра, даже не включив чайник. Он стоял ко мне спиной, полностью погруженный в какой-то свой, отдельный мир. Егор, увидев его, протянул ручонки и захныкал с явной ноткой обиды — он искал отца.

— Ты хотя бы чайник поставил? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло и устало, как у старухи.

Он вздрогнул, оторвался от телефона. Его взгляд был пустым, невыспавшимся, и в нем не было ни капли раскаяния.

— Сейчас, — буркнул он автоматически и, наконец, переведя взгляд на сына, неуверенно потянул к нему руки. — Давай его сюда.

Я отдала. Но какая-то иррациональная, острая жалость к ребенку, которому сейчас не достанется нужного внимания от сонного и неловкого папы, смешалась с диким, животным раздражением.

Прошло буквально три минуты, как Андрей взял на руки сына, и тот захныкал, просясь обратно ко мне. Я видела, как муж начинает раздражаться, злиться.

— Не злись. Я сама, — сказала я, прижимая Егора к себе так, словно