Под уральским небом - Тамара Петровна Москалёва

Тамара Москалёва

Под уральским небом

© Москалёва Т.П., 2025

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2025

* * *

Под уральским небом

Валенки

– Мам, ты чего шьёшь? – из-за плеча спросил Владимир.

– Бурки простегала… дошиваю, – не отрываясь от машинки, ответила Лизавета. Сын вышел из материной каморки, раздражённо скривился:

– Фуфайка, фартук, – загнул пальцы, – душегрейка, бурки… Ну чего ты опять взялась барахло шить, а? Мам? У тебя что, одеть-обуть нечего?..

Владимир подошёл к большому шкафу, резко открыл.

– А для кого я всё это покупаю, ты не скажешь?.. Эти костюмы, жилеты, шарфики… – Он посмотрел на мать. – Для кого с гастролей каждый раз привожу?.. Уже шифоньер ломится от твоих вещей.

Сын нервно заходил по комнате. Перебивая треск машинки, заговорил опять:

– Бу-урки она шьёт!.. – Он вытащил из коробки изящные сапоги на каблуке, потряс, – а это что по-твоему?

Лизавета искоса глянула.

– Ну оденься ты хоть раз по-человечески! – распалялся Владимир. – Мне же от людей стыдно! У артиста такая зачуханная мать. Посмотри на кого ты похожа. Зимой и летом, одним цветом: фуфайка, юбка до пят, бурки с галошами, драная шаль. – Владимир забросил сапоги в шкаф, процедил: – Хм… седины-то нормальной… благородной… и той нет. Не поймёшь, какого ты цвета. Ни причёски не сделаешь, ни волосы не покрасишь. Вечно ходишь как эта… – он запнулся.

Лизавета удивлённо повернулась.

– Хорошо, сынок, мать полощешь…

– Чего «полощешь»? Не правда, что ли? Вон у Розалии Никандровны… всё при ней: и вид и стать. – Владимир поднял указательный палец. – Же-енщина! Дама! А ты… – сын брезгливо посмотрел на мать, отвернулся. Та, раскрасневшись, согласно кивала, молчком перебирая ногами широкую педаль. «Правильно… так меня…»

Сын понизил голос:

– Я же не могу из-за тебя приличную девушку привести. Как ты этого не понимаешь, а?

Высказав наболевшее, Владимир скрылся в своей комнате, хлопнул дверью. Вскоре послышался его баритон: «Ммм… Ммма-а-а… Ммо-о-оо… Ми-а-ааа-ля-аа…»

«На концерт собирается… – Лизавета встала из-за машинки. – Ну вот… готово». Она положила обновку на большой сундук у окна, присела. Отодвинула цветок на подоконнике, подняла шторку. «Ишь буран какой… то-то меня ломает всюё. А ноженьки… о-ох… сил никаких нет. – Вздохнула: – И чё злится? Сколь раз можно говорить об этом…»

Лизавета подтянула маленькую скамейку под ноги и, приподнимая ступни и ойкая, взялась смазывать шишки у большого пальца. «Ишь как разбарабанило… хорошо ли йодом-то кажный день?.. кожа растрескалась как… у-уф… Теренчиха сказывает, прошли у неё шишки… может, и, правда, йод-от поможет?..»

Бухнула дверь. «Ушёл. Закрыл ли избу-то… всё тепло выстынет». Лизавета обернула ноги фланелькой, надела новые бурки. «Просто-орно…». Она вымела залетевший снег, плотней захлопнула сенцы. Не зажигая света, прилегла на сундук. Лизавета любила посумерничать. «Да… энтого, слава богу, в люди вывела… А того… о-ох… и где его опять черти таскают? Уж должон бы с работы прийти… не попал ли в милицию опять?.. – она протёрла ладошкой потное стекло, впиваясь в темноту. – Поди, по льду[1] опять с ширмачами бегат. Или в деньги играт где… Господи! Царица Небесная… вот ведь наказанье-то…»

Измученная невесёлыми мыслями, Лизавета задремала.

Мелодичный бой часов нарушил сон. Лизавета встрепенулась, поднялась. За окошком звякнула щеколда. Захрустели быстрые шаги. На крыльце кто-то затопал, сбивая снег. «Борька! Пришёл, слава богу!» В избу, в клубах пара, вбежал младший сын, торопливо закрывая дверь. Включил свет.

– Мам, ты чё опять в темноте-то сидишь? Свет что ль экономишь?

– Плотне дверь запри, ишь несёт. – встала мать навстречу, – раздевайся скоре да садись ужинать, а то простынет всё. Печка уже протопилась. Замёрз, поди-нет? – спросила она, помогая стряхивать с холодной тужурки снег. – Скидавай шапку, снегу вон сколь налипло, промокнет.

– Погоди, мам… сниму, успею. На вот… – Борька протянул объёмный свёрток. – Эт – тебе.

– Чтой-то?.. – не поняла Лизавета, принимая свёрток.

– Я ж получку сёдня получил. Холодрыга такая, а ты… без валенок. Все лавки обегал, самоваленные[2] искал. Примерь. Посмотри, какие мягкие. Они тёплые, и шишкам твоим тесно не будет.

Лизавета так и села на свой сундук. – «Сынок…» Борька сбросил тужурку с шапкой на пол, устроился напротив на скамеечке.

– Давай надеть помогу, – развернул подарок.

– Сыночек… прости старую…

– Хм… За что? – хохотнул Борька.

– За мысли дурные… – Лизавета поцеловала сына в вихрастую макушку.

Любовь

Ты даже не знаешь, какая ты песня,

И даже не знаешь, какое ты счастье!

Э. Асадов

Надя опоздала. Ветром проскользнула в клуб, остановилась у порога… «Лунная соната»… На сцене за роялем – незнакомый молодой человек. Девушка тихо прошла в зал, подсела к Наталье Перфильевне – завклубом.

– Кто это? – кивнула на сцену.

– Тш-ш… Слушай… – прошептала Наталья Перфильевна, – музыкант наш новый – Василий Николаевич. А ты чего опаздываешь-то?

Василий Николаевич сыграл последний аккорд.

– Всё, всё, всё! – Наталья Перфильевна захлопала в ладоши. – Быстренько продолжаем репетицию! Надя, на сцену! Василий Николаевич, познакомьтесь: наша Надя, сопрано!

Василий Николаевич аккомпанировал, негромко поправлял:

– Пожалуйста, здесь усилить, – проигрывал мелодию, делал Наде знак, – ещё раз, и…

Надя повторяла, слушала замечания, а сама с интересом одинокой женщины украдкой разглядывала Василия Николаевича. «Хм… Приятный… Волосы какие богатые: пышные, волнистые. Хорошо выбрит… А что ж такой бледный?.. Костюмчик красивый, похоже, импортный, – отметила она, – манжетики белые – интеллигент… Благо-уха-ает… мм, парфюм, видно, дорогой. Очки новомодные затемнённые, а оправа-то… оправа… Ну прямо франт! Да, красивый парень, ничего не скажешь!» – заключила Надежда. И тут её взгляд упал на изящную нежно-голубую тросточку с белым околышем. «А… это ещё что?.. Ничего не понимаю… Он… он слепой… что ли?.. А-а-а… – Надя закусила губы. – «Так и есть – слепой… музыкант. Хм… – разочарованно вздохнула: – Жа-аль».

Репетиция закончилась.

– Девочки, не расходитесь! – попросила Наталья Перфильевна, – кто проводит Василия Николаевича? Признавайтесь, кому по пути?

Выяснилось, Наде. Василий Николаевич теребил тросточку тонкими пальцами, неловко улыбался: «Ну что вы, я – сам…»

Вечерело. Молодые люди под руку шли по неширокой осенней улице. Народ обгонял, задевал, торопился в магазинчик, что притулился у тропинки. Магазинная очередь расплылась в пол-улочки. Неожиданно из толпы вынырнул кудлатый мальчишка-велосипедист. Он мчал напролом, виляя рулём, истошно тренькая. За ним скакала огромная дворняга с куском верёвки на шее.

– Доррогуу! Тормоза не работают! – заполошно орал парень.

Надежда с Василием Николаевичем прижались к кромке. Горе-велосипедисту явно не хватало места.

– Ослеп, что ли? Вишь тормоза не работают! – приближаясь,